Между рассветом и бездной

Ранний свет в их доме всегда приходил мягко, словно осторожный гость, не желающий нарушать покой. Сначала он касался тонкой полоской пола у окна, потом медленно поднимался по стене, цеплялся за края занавесок и только после этого заполнял кухню тёплым, молочно-золотым сиянием. За стеклом тихо перекатывались волны — не шторм, не буря, а ровное дыхание моря, к которому они уже успели привыкнуть. Этот звук стал фоном их жизни, как чужое, но постоянное сердце, бьющееся где-то совсем рядом. В доме пахло тёплым хлебом и сладковатым чаем с травами; Танджиро стоял у плиты, сосредоточенно переворачивая омлет, и время от времени прислушивался не к морю, а к шагам за спиной, словно знал, что вот-вот услышит их. Он проснулся раньше обычного, не потому что не спалось, а потому что хотелось успеть — сделать завтрак, заварить чай именно так, как нравится Мудзану, чуть крепче, чем себе, добавить немного сахара, хотя тот всегда делал вид, что не замечает этой мелочи. Танджиро двигался по кухне спокойно, но в этих движениях была привычная забота, не показная, не навязчивая — просто естественная, как дыхание. Он поправил выбившуюся прядь волос, проверил, чтобы нож лежал ровно, чтобы чашки стояли симметрично, чтобы на столе не было ни крошки. Это не было стремлением к идеалу — скорее желанием удержать утро в равновесии, сделать его правильным, тихим, безопасным. Шаги действительно раздались — лёгкие, почти бесшумные, но Танджиро всё равно их услышал. Он не обернулся сразу, только едва заметно улыбнулся, продолжая держать лопатку в руке, когда тёплые ладони осторожно легли ему на талию. Мудзан подошёл со спины так близко, что его грудь коснулась спины Танджиро, а подбородок мягко опустился ему на плечо. В этом прикосновении не было спешки или требовательности, только тихая потребность в контакте. Он вдохнул глубже, будто проверяя, что всё на месте — запах, тепло, дыхание. — Ты снова встал раньше меня, — произнёс он негромко, и голос его звучал чуть ниже обычного, будто после долгого сна или слишком долгих мыслей. — Я ведь говорил, что могу готовить сам. Танджиро тихо усмехнулся, не переставая следить за омлетом, и слегка повернул голову, чтобы их щёки соприкоснулись. — Ты говорил. И каждый раз уходишь раньше, чем успеваешь это доказать, — ответил он мягко, но без упрёка. — Так что я просто не даю тебе шанса. Мудзан хмыкнул, и уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. Он чуть крепче обнял его, пальцы на мгновение сжались, словно проверяя реальность, и затем ослабли. Поцелуй в висок был лёгким, почти невесомым, но тёплым; затем — короткое прикосновение к губам, не страстное, не голодное, а спокойное, привычное, как знак, что всё идёт правильно. В этом поцелуе была нежность, но под ней — что-то ещё, едва уловимое, как тонкая трещина под слоем лака. Когда они сели за стол, море за окном стало чуть ярче — солнце поднялось выше, отражаясь на воде дробными бликами. Танджиро рассказывал о том, что хотел бы пройтись днём по берегу, может быть, купить свежую рыбу у старого рыбака в конце улицы, и говорил об этом так живо, будто делился чем-то важным. Мудзан слушал, кивал, иногда вставлял короткие фразы, но его взгляд время от времени задерживался не на собеседнике, а на тонкой коже шеи, на том месте, где под ней едва заметно пульсировала жизнь. Он моргнул чуть медленнее обычного и отвёл глаза, делая вид, что рассматривает чашку. — Ты сегодня долго будешь? — спросил Танджиро, наливая ему ещё чая. Вопрос прозвучал спокойно, без настойчивости, но он всё же искал подтверждения, что вечер будет таким же, как вчера. Мудзан сделал паузу лишь на долю секунды, слишком короткую, чтобы её можно было назвать колебанием, но достаточно длинную, чтобы её почувствовать. — Нет. Не жди меня, — сказал он ровно. — Может быть, задержусь. Слова прозвучали буднично, почти нейтрально, но в них не было привычного уточнения, не было мягкого «я постараюсь вернуться раньше» или «оставь мне ужин». Просто сухое предупреждение. Танджиро на мгновение замер, пальцы чуть сильнее сжали ручку чайника, но он тут же кивнул, заставляя себя улыбнуться. — Хорошо, — ответил он тихо. — Но я всё равно приготовлю. Мудзан посмотрел на него внимательнее, чем раньше, будто хотел что-то сказать, но передумал. В его взгляде была усталость — не физическая, не от работы, а глубже, словно внутри него что-то долгое время держали в напряжении. Он встал раньше, чем обычно, аккуратно отодвинул стул, поправил рукав рубашки и подошёл к Танджиро ещё раз. Поцелуй на прощание был мягким, но длиннее, чем утренний, и в нём чувствовалось нечто отчаянное, едва различимое, словно он пытался запомнить вкус. — Не жди, — повторил он, уже у двери. И в этих двух словах было слишком много. Не приказ, не просьба — скорее попытка оградить. Танджиро проводил его взглядом до того момента, пока дверь не закрылась, и только потом медленно выдохнул, словно всё это время задерживал дыхание. Дом снова наполнился звуком моря и запахом остывающего завтрака, но что-то изменилось — не явно, не резко, а как лёгкое давление под кожей, которое нельзя увидеть, но можно почувствовать. Всё выглядело идеально: тёплый свет, чистая посуда, свежий воздух, след от поцелуя на губах. И всё же в этом утре уже пряталось напряжение — тонкое, невидимое, как натянутая струна, готовая сорваться при малейшем неверном движении. Дом после его ухода стал непривычно просторным, словно стены чуть раздвинулись, а тишина осела гуще обычного. Сначала Танджиро не придал этому значения — он собрал чашки со стола, аккуратно вымыл их, вытер насухо и поставил обратно на полку, будто выполнял знакомый, выверенный ритуал, способный удержать порядок не только на кухне, но и внутри. За окном всё так же шумело море, чайки пролетали низко, оставляя на воде лёгкие тени, и солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть подоконник. Танджиро распахнул окна шире, впуская свежий воздух, и глубоко вдохнул, стараясь не думать о коротком «не жди», которое всё ещё звенело где-то в груди. Он принялся за уборку так тщательно, словно ждал гостей: протёр полки, перебрал вещи в шкафу, аккуратно сложил одежду Мудзана, задержав пальцы на тёмной ткани рубашки. Она пахла едва уловимым холодом улицы и чем-то родным, почти неощутимым — смесью табака и морского ветра. Танджиро прижал ткань к лицу всего на секунду, потом быстро отложил, будто стыдясь этого жеста. «Он просто устал», — сказал он себе вслух, и голос прозвучал спокойно, уверенно, но слишком тихо для пустого дома. Ближе к полудню он решил приготовить ужин заранее. Не потому что хотел нарушить просьбу, а потому что так было привычнее — знать, что к вечеру всё будет готово. Он нарезал овощи медленно, аккуратно, стараясь не спешить, чтобы мысли не начинали обгонять движения. Лезвие ножа ритмично стучало о доску, и этот звук на какое-то время успокаивал. Но когда рука машинально потянулась к карману, чтобы проверить время, он вдруг осознал, что телефона нет. Не на столе, не на полке, не в кармане куртки. В памяти всплыло: он оставил его в той квартире, в той жизни, от которой они сбежали. И это было не просто забытое устройство — это была нить, связывающая его с прошлым, с друзьями, с миром, где всё было понятно и определено. Здесь же — только море, дом и Мудзан. Он замер посреди кухни, нож так и остался в руке. «Связи нет», — подумал он неожиданно ясно. Если что-то случится, если Мудзан не вернётся, если… Он резко оборвал себя, опустил нож и провёл ладонью по лицу. Это глупо. Он взрослый человек, не ребёнок, который боится темноты. Но мысли, одна за другой, начали подкрадываться, не громко, не истерично, а настойчиво, словно капли воды, падающие в одно и то же место. «Он устал?» — первая мысль была самой мягкой. Мудзан действительно выглядел уставшим утром, в его глазах было что-то тяжёлое, словно ночь прошла без сна. Возможно, работа давит на него сильнее, чем он показывает. Возможно, он просто не хочет нагружать его своими проблемами. «Ему надоело?» — эта мысль пришла позже, но уже глубже задела. Жизнь у моря, тихая, спокойная, без борьбы и крови — может, для Мудзана это слишком медленно, слишком человечески. Может, он чувствует себя запертым в роли, которую сам выбрал, но которая ему не подходит. «Он жалеет?» — это слово было самым тяжёлым. Танджиро остановился у плиты, глядя, как закипает вода, и поймал своё отражение в стекле. В его глазах не было паники, только тихая тревога, будто он уже давно привык к тому, что счастье может оказаться временным. Он выключил огонь и опёрся ладонями о стол, пытаясь выровнять дыхание. — Всё нормально, — произнёс он тихо, словно разговаривая с кем-то невидимым. — Он вернётся. Слова прозвучали уверенно, но дом не ответил. Только море продолжало своё ровное дыхание, не вмешиваясь в человеческие сомнения. К вечеру солнце стало мягче, свет — теплее, и тени в доме вытянулись длинными полосами. Ужин был готов задолго до заката: рис аккуратно уложен в миску, рыба подрумянена ровно настолько, чтобы сохранить сочность, суп медленно остывал, распространяя тонкий аромат трав. Танджиро проверил часы на кухонной стене — стрелки двигались слишком медленно, будто специально растягивая время. Он вытер руки о полотенце и подошёл к окну, всматриваясь в дорогу, ведущую к их дому. Пусто. Он попытался занять себя — перебрал книги, пролистал одну, но не запомнил ни строчки; вышел во двор, проверил, не нужно ли что-то поправить у крыльца, хотя знал, что всё в порядке. Внутри не было истерики, не было слёз или паники, только ровное, нарастающее ощущение пустоты, как если бы в груди медленно образовывалась полость. Когда солнце коснулось линии горизонта, окрашивая море в густой оранжево-красный цвет, Танджиро вышел на крыльцо. Доски под ногами были тёплыми от дневного тепла, воздух пах солью и вечерней прохладой. Он сел на край ступеньки, сложив руки на коленях, и уставился на дорогу. Каждое далёкое движение казалось шагами, каждый звук — приближением, но всякий раз это оказывался ветер или случайный прохожий, идущий мимо. — Ты же сказал не ждать, — пробормотал он себе под нос, слабо улыбнувшись. — Я и не жду. Но он ждал. Не с отчаянием, не с упрёком, а с тихой, упорной верой, что в конце этой дороги появится знакомая фигура. И всё же с каждым уходящим лучом солнца эта вера становилась чуть тяжелее, чуть менее уверенной. Он не злился, не обвинял — он просто сидел и смотрел вперёд, будто если перестанет смотреть, то что-то важное может ускользнуть. Когда небо окончательно потемнело, а первые звёзды появились над морем, тревога стала ощутимой, как холод, медленно пробирающийся под одежду. Не паника — нет. Танджиро всё ещё держал себя ровно, спокойно, но в глубине уже крепла мысль, что это утро с его мягким светом и поцелуями было слишком идеальным. Слишком хрупким. И теперь он сидел на крыльце, всматриваясь в темноту, и впервые за долгое время позволил себе подумать: а если море сегодня вернёт его одного? Дверь открылась почти беззвучно — так тихо, что Танджиро сначала решил, будто ему показалось. Он всё ещё сидел на краю крыльца, когда почувствовал едва уловимое движение воздуха за спиной, и только спустя секунду услышал лёгкий щелчок закрывающегося замка. Сердце дрогнуло — не от страха, а от внезапного облегчения, которое оказалось таким сильным, что пришлось на мгновение закрыть глаза. Он поднялся быстро, почти сразу, словно боялся, что если замешкается, то это присутствие растворится так же тихо, как появилось. Мудзан стоял в прихожей, уже сняв обувь, и аккуратно повесил пальто на крючок. Движения были точными, выверенными, почти механическими. Он не оглянулся, когда Танджиро вошёл следом, не поднял взгляд, хотя наверняка чувствовал его приближение. В доме было тепло, пахло рисом и запечённой рыбой, сладковатым бульоном, но вместе с этим в пространство вплёлся другой запах — холодный, резкий, словно вечерний ветер, и ещё что-то металлическое, тонкое, едва ощутимое, но тревожное. Не явная кровь — нет. Скорее след чего-то, что слишком долго находилось рядом с ней. — Ты вернулся, — произнёс Танджиро мягко, стараясь, чтобы голос звучал естественно, без упрёка или скрытого напряжения. Он подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки, не решаясь коснуться первым. — Я уже начал думать, что ты задержишься до утра. Мудзан слегка кивнул, не глядя на него, и прошёл мимо, будто сквозь пространство, не задевая ни мебели, ни взгляда. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в этой безмятежности не было тепла. Глаза казались темнее обычного, зрачки расширены, а взгляд — расфокусирован, словно он смотрел не на предметы вокруг, а куда-то сквозь них. Он остановился у кухни, вдохнул глубже, и на мгновение Танджиро заметил, как напряглась линия его челюсти. — Всё в порядке? — спросил он, делая шаг ближе. — Ты выглядишь… уставшим. — Долгий день, — ответил Мудзан коротко. Голос был ровным, без раздражения, но и без привычной мягкости. — Ничего особенного. Танджиро кивнул, словно принял это объяснение, и поспешил к столу. Он снял крышку с кастрюли, позволив пару подняться вверх, и поставил перед Мудзаном тарелку, аккуратно разложив рис и рыбу, как делал это десятки раз до этого. — Я приготовил твой любимый, — сказал он тихо, почти с надеждой. — Если остынет, будет уже не так вкусно. Мудзан остановился у стола, но не сел. Его взгляд скользнул по тарелке, задержался на пару секунд, затем переместился на окно, на тёмную линию моря за стеклом. Он сглотнул, и это движение было едва заметным, но Танджиро его уловил. В комнате повисла странная, плотная тишина, не неловкая, но тяжёлая, как воздух перед грозой. — Я не голоден, — произнёс он наконец. Слова были короткими, без извинений, без пояснений. Просто факт. Танджиро не сразу понял, что именно его задело — отказ или тон, которым он был сказан. Он медленно опустил руки, всё ещё держа в пальцах салфетку, и заставил себя улыбнуться. — Ты почти не ел утром, — заметил он осторожно. — Хотя бы немного? Мудзан повернулся к нему, и на мгновение их взгляды встретились. В этих глазах не было злости, не было отвращения — только что-то закрытое, непроницаемое, как тёмная вода ночью. Он выдержал этот контакт всего секунду, затем отвёл взгляд, словно прикосновение оказалось слишком ощутимым. — Я сказал, не голоден, — повторил он чуть тише, но твёрже. Танджиро замолчал. Он не стал настаивать, не стал задавать лишних вопросов. Просто кивнул и убрал тарелку обратно, стараясь, чтобы движения были спокойными, привычными, будто это обычный вечер и ничего особенного не происходит. Внутри же ощущение тревоги стало отчётливее, словно кто-то медленно сжимал тонкую нить в груди. Мудзан провёл ладонью по волосам, затем расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, будто ему не хватало воздуха. Он не подходил ближе, не касался, не пытался сократить расстояние, которое вдруг выросло между ними до нескольких невидимых шагов. — Я приму душ, — сказал он, уже направляясь к ванной. — Хорошо, — ответил Танджиро почти автоматически. — Я подогрею позже, если захочешь. Мудзан не отозвался. Дверь ванной закрылась мягко, без хлопка, и почти сразу раздался шум воды — слишком резкий в тишине дома. Танджиро остался стоять посреди кухни, глядя на аккуратно накрытый стол. Пар над супом уже исчез, рис начал остывать, и аромат еды, ещё недавно тёплый и уютный, теперь казался лишним, навязчивым. Он подошёл к раковине и включил воду, будто ему нужно было занять руки, чтобы не дать мыслям разрастись. «Долгий день», — повторил он про себя. Это объяснение звучало разумно, логично. Врачи устают, врачи сталкиваются с тяжёлыми случаями, врачи возвращаются домой опустошёнными. Но что-то в этом вечере было иным. Не усталость — дистанция. Не раздражение — отстранённость. И самое тревожное — отсутствие взгляда. Вода в ванной шумела дольше обычного. Слишком долго для простого душа. Танджиро прислушивался к этому звуку, как к мерному тиканью часов, отмечающему не минуты, а расстояние между ними. Он не чувствовал злости или обиды — только тихое, растущее понимание, что сегодня между ними возникла стена, прозрачная, но плотная, и он не знает, как к ней прикоснуться, чтобы она не рассыпалась осколками. Когда он выключил свет на кухне и оставил только мягкую лампу у дивана, дом стал казаться больше, холоднее. Море за окном продолжало шуметь, как будто ничего не изменилось, но внутри этой привычной музыки Танджиро впервые уловил фальшивую ноту. Он не знал, что именно произошло за пределами этого дома, не знал, откуда взялся тот металлический запах, не знал, почему Мудзан избегал его взгляда. Но логическая цепочка уже выстраивалась сама собой: ранний уход — позднее возвращение — отказ от ужина — долгий душ. И в центре всего этого — голод, о котором не сказано ни слова. Танджиро провёл рукой по краю стола и тихо выдохнул. Вода в ванной стихла не сразу — сначала шум стал тише, потом превратился в редкие удары капель о керамику, и только после этого в доме вновь установилась тишина. Танджиро всё это время сидел на диване, не включая телевизор, не беря в руки книгу, будто любое лишнее движение могло нарушить хрупкое равновесие вечера. Когда дверь наконец открылась, он поднял взгляд почти автоматически. Мудзан вышел в чистой рубашке, влажные волосы были зачёсаны назад, но несколько тёмных прядей всё равно спадали на лоб. Кожа казалась ещё бледнее после горячей воды, почти белая, и только глаза — слишком тёмные, слишком глубокие — выдавали напряжение, которое он старался скрыть. Он не посмотрел в сторону гостиной, хотя не мог не знать, что на него смотрят. Его шаги были тихими, уверенными, без суеты, но в этой уверенности не было привычного спокойствия — скорее жёсткая собранность. — Я постелил в спальне, — произнёс Танджиро негромко, стараясь, чтобы голос звучал мягко и естественно. — Если хочешь, я принесу ещё одно одеяло. Мудзан на секунду замедлил шаг, но не остановился. — Не нужно, — ответил он ровно. — Я буду в кабинете. Слова прозвучали спокойно, без резкости, но в них была окончательность. Не просьба, не предложение — решение. Танджиро моргнул, словно не сразу понял смысл услышанного. — В кабинете? — переспросил он тихо. — Там же неудобный диван. — Мне достаточно, — отрезал Мудзан, и в его тоне мелькнула едва заметная усталость. Не раздражение, а будто необходимость держать себя в руках отнимала последние силы. Он прошёл мимо гостиной, не сбавляя шага, и скрылся в коридоре. Дверь кабинета закрылась не громко, но звук этот оказался слишком отчётливым, будто поставил точку в разговоре, который даже не успел начаться. Танджиро остался сидеть в той же позе, глядя в пустоту перед собой. В доме ничего не изменилось: море за окном продолжало шуметь, часы на стене отмеряли секунды, лёгкий ветер трогал занавески. Но пространство вдруг стало другим — шире, холоднее. Он попытался убедить себя, что это действительно просто усталость. Бывают дни, когда даже самый сильный человек хочет побыть один. Бывают моменты, когда прикосновения кажутся тяжёлыми. Это нормально. Это логично. Это не конец. Он поднялся медленно, выключил лампу в гостиной и прошёл на кухню, чтобы убрать остывший ужин. Движения были аккуратными, почти медитативными: сложить посуду, убрать рис в контейнер, закрыть крышку, вытереть стол. Всё это казалось странно важным — как будто если порядок будет сохранён, то и внутри всё останется на своих местах. Но тишина давила. Не обычная ночная тишина, уютная и мягкая, а плотная, настороженная. Танджиро сел за стол и опустил ладони на колени, прислушиваясь к звукам из коридора. Ни шагов, ни шороха. Только редкое скрипение старого дерева — и больше ничего. «Он просто устал», — повторил он про себя. — «Он не злится. Он не… уходит». Мысли не переходили в панику, не становились истеричными. Это была тихая тревога — та, что растёт не вспышкой, а медленным холодом под рёбрами. Он вспомнил утреннее «не жди», вспомнил, как Мудзан не смотрел ему в глаза, как отказался от еды. Логическая цепочка складывалась слишком чётко, чтобы игнорировать её, но и доказательств чему-то страшному не было. Прошёл час. Может, больше. Время в такие вечера теряет форму. Наконец Танджиро поднялся. Он не делал это резко, не поддавался импульсу — решение вызрело постепенно, спокойно. Он просто понял, что не сможет уснуть, не попытавшись хотя бы поговорить. Даже если разговор будет коротким. Даже если ему снова ответят сдержанно. Коридор встретил его прохладой. Свет он не включал — знал дом наизусть. Подойдя к двери кабинета, он на мгновение замер, прислушиваясь. Тишина. Ни шороха страниц, ни движения. Он осторожно постучал — не громко, скорее обозначая своё присутствие. — Мудзан? — позвал он мягко. — Ты не спишь? Пауза была длинной, но не пугающей. Затем изнутри раздался спокойный голос: — Нет. Танджиро медленно открыл дверь. В комнате горела только настольная лампа, отбрасывая мягкий жёлтый свет на диван у стены. Мудзан лежал поверх покрывала, одна рука закинута за голову, взгляд направлен в потолок. Он выглядел собранным, почти отстранённым, словно мысленно находился где-то далеко отсюда. Танджиро вошёл, прикрыл за собой дверь и остановился в нескольких шагах. — Ты правда хочешь спать здесь? — спросил он спокойно, без упрёка. — Если тебе нужно пространство, я могу… я могу остаться в спальне один. Мудзан медленно повернул голову. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было что-то сложное — не холод, не гнев, а внутренний конфликт, тщательно спрятанный под маской контроля. — Дело не в тебе, — произнёс он тихо, но чётко. — Мне просто нужно подумать. — О чём? — так же тихо спросил Танджиро, делая шаг ближе. — Если это что-то тяжёлое… ты не обязан нести это один. Мудзан чуть прищурился, будто слова задели его глубже, чем он ожидал. Он сел, опустив ноги на пол, и на мгновение провёл ладонью по лицу — жест редкий, выдающий усталость. — Иногда, — начал он медленно, — молчание лучше объяснений. — Но молчание пугает сильнее, — ответил Танджиро, не повышая голоса. — Я не прошу всего. Просто… не отталкивай меня. В комнате стало ещё тише. Мудзан смотрел на него долго, изучающе, словно взвешивая каждое слово. В этом взгляде не было равнодушия — напротив, слишком много сдержанного напряжения, будто за тонкой гранью спокойствия скрывалась буря. — Я не отталкиваю, — произнёс он наконец. — Я пытаюсь не разрушить. Танджиро нахмурился едва заметно. — Разрушить что? Мудзан отвёл взгляд первым. — Всё, — сказал он почти шёпотом, но в этом шёпоте была сила. Логическая цепочка вдруг обрела новую форму. Это не был отказ. Не холод из-за равнодушия. Это была дистанция из страха. Не за себя — за него. Танджиро подошёл ближе и опустился на край дивана, оставляя между ними несколько сантиметров — не вторгаясь, но и не уходя. — Если ты думаешь, что можешь защитить меня, просто отстранившись… это не работает, — сказал он мягко. — Я не исчезну от твоих решений. И не сломаюсь от твоей правды. Мудзан медленно перевёл на него взгляд. Впервые за вечер в этих глазах мелькнуло что-то живое — болезненное, напряжённое, настоящее. Он не потянулся, не сократил дистанцию, но и не отодвинулся. Ночь вокруг дома продолжала дышать морем. А в этой маленькой комнате двое людей сидели рядом — не соприкасаясь, но уже не по разные стороны стены. И в этой хрупкой, напряжённой близости было больше смысла, чем во всей идеальной тишине предыдущих часов. Танджиро не отводил взгляда. Он видел, как под внешним спокойствием Мудзана что-то дрожит — не тело, не дыхание, а сама внутренняя ось, на которой тот держался столько лет. И именно это заставило его сделать шаг ближе. Не из упрямства, не из желания доказать что-то, а из простого, ясного понимания: если сейчас отступить — трещина станет глубже. Он медленно опустился рядом на пол, чтобы их лица оказались почти на одном уровне. Свет лампы скользнул по его щеке, по тёмным волосам, по пальцам, которые он протянул осторожно, не резко, давая возможность отстраниться. — Я не враг тебе, — тихо сказал он, и в голосе не было ни обвинения, ни обиды. — Что бы ты ни скрывал, я выдержу. Его ладонь коснулась руки Мудзана — сначала только пальцами, едва ощутимо, словно проверяя границу дозволенного. Кожа была холодной, но под ней чувствовалось напряжение, будто натянутая струна. И в следующую секунду всё изменилось. Мудзан перехватил его запястье резко — не с яростью, а с пугающей скоростью инстинкта. Движение было настолько молниеносным, что Танджиро даже не успел вдохнуть. Второй рукой Мудзан схватил его за другое запястье, и их равновесие нарушилось. Они вместе опрокинулись на пол — не в хаосе, а в плотном, почти хищном рывке. Пол отозвался глухим ударом. Лампа качнулась, свет на мгновение дрогнул. Мудзан оказался сверху — колено упиралось в пол рядом с бедром Танджиро, руки удерживали его запястья над головой. Его волосы упали вперёд, тёмными прядями обрамляя лицо. Глаза — алые, слишком яркие в полумраке — смотрели прямо, без моргания. Но в этом взгляде не было желания причинить боль. Это был чистый, оголённый инстинкт — как у существа, привыкшего защищаться первым, прежде чем осознать, что ему не угрожают. Танджиро замер не от страха, а от понимания. Он чувствовал силу, сдержанную в этих руках. Чувствовал, как легко Мудзан мог бы причинить вред — и как тщательно он контролирует давление, не позволяя себе перейти грань. — Вот видишь, — голос Мудзана звучал ниже обычного, в нём вибрировало напряжение. — Это и есть то, о чём я говорил. Его пальцы сжались чуть сильнее, но всё равно не до боли — лишь напоминание о разнице между ними. — Я не хотел… — он резко выдохнул, будто раздражённый самим собой. — Ты подходишь слишком близко, когда я… не в равновесии. Танджиро смотрел на него спокойно, несмотря на положение. Его грудь поднималась медленно, дыхание было ровным. — Ты меня не ранил, — ответил он так же тихо. — Ты остановился. Мудзан нахмурился, в глазах мелькнула тень — почти злость, но направленная не на него. — Потому что я держу себя, — сказал он. — Но это не всегда будет так просто. В комнате стояла плотная тишина. Их лица разделяло всего несколько сантиметров. Танджиро ощущал холодное дыхание на своей коже, слышал, как сердце Мудзана бьётся медленно, но тяжело, будто каждый удар давался усилием. — Ты думаешь, я не понимаю, кто ты? — тихо произнёс Танджиро. — Думаешь, я забыл? Он чуть двинул запястьями — не пытаясь вырваться, а проверяя, почувствует ли Мудзан этот жест как угрозу. Тот замер, мышцы под тонкой тканью рубашки напряглись сильнее. — Я помню всё, — продолжил Танджиро. — И всё равно сижу здесь. Всё равно подхожу ближе. На секунду что-то в лице Мудзана дрогнуло. Не маска — трещина в ней. Взгляд стал менее жёстким, более… уязвимым. — Это и есть проблема, — прошептал он. — Ты подходишь. А я… я не уверен, что заслуживаю, чтобы ко мне подходили. Слова повисли в воздухе тяжелее любого удара. Его хватка ослабла. Не сразу — медленно, будто пальцы разучивались держать. Танджиро осторожно освободил одно запястье, но не отдёрнул руку. Вместо этого он сам поднял ладонь и коснулся щеки Мудзана — мягко, без страха. Тот вздрогнул. Не от боли — от неожиданности. — Это был не срыв, — тихо сказал Танджиро. — Это был страх. Мудзан закрыл глаза на мгновение, словно это прикосновение оказалось тяжелее любого сопротивления. Его лоб коснулся плеча Танджиро — как признание слабости, которую он позволил себе показать. И в этом положении — на полу, среди раскачивающихся теней — их дыхание постепенно синхронизировалось. Давление отступал. Оставалось только напряжённое, болезненное осознание: расстояние между ними не в силе, не в природе, а в страхе, который нужно было пережить, а не прятать. Мудзан медленно поднял голову. Его глаза уже не пылали — в них была усталость, почти отчаяние, тщательно скрываемое годами. — Если я снова потеряю контроль… — начал он, но голос предательски сорвался. — Тогда я буду рядом, — спокойно перебил Танджиро. — Не чтобы остановить. Чтобы удержать. Холод пола медленно пробирался сквозь тонкую ткань одежды, но Танджиро почти не чувствовал этого — всё его внимание было сосредоточено на тяжести чужого тела, которое придавливало его к доскам, на сильных пальцах, крепко удерживающих его запястья, и на лице Мудзана, склонившемся так близко, что их дыхание уже смешивалось. Всё произошло слишком быстро: ещё несколько секунд назад они стояли в полутёмной комнате, где единственным звуком был глухой шум волн за окнами, а теперь Танджиро лежал на полу, сердце билось резко и громко, а над ним нависал демон, чьи алые глаза в темноте казались почти светящимися. Сквозь щель между шторами лился тусклый лунный свет, он ложился узкой серебряной полосой на плечо Мудзана, на линию его шеи, на край его лица, и из-за этого тени на его чертах становились ещё глубже — острые скулы, тёмные кудрявые волосы, падающие на лоб, губы, сейчас напряжённо сжатые. Пальцы на запястьях Танджиро были сильными и тёплыми, и от этого прикосновения по коже медленно расходилась дрожь, потому что в этой силе не было откровенной жестокости, но в ней чувствовалось нечто гораздо опаснее — инстинкт, который Мудзан, казалось, из последних сил пытался удержать. Он долго смотрел на него сверху, и в этом взгляде было слишком много всего сразу — раздражение, напряжение, какая-то глухая злость, и под всем этим едва заметная, но почти болезненная борьба с самим собой. Наконец его губы чуть шевельнулись, и тихий голос, низкий и хрипловатый, нарушил тишину комнаты. — Я сказал тебе держаться подальше. Слова прозвучали спокойно, но пальцы на запястьях Танджиро сжались сильнее, и это движение выдало всё, что он пытался скрыть. Танджиро смотрел на него не моргая, чувствуя, как сердце продолжает биться слишком быстро, как грудь поднимается и опускается неровно, и как дыхание Мудзана касается его губ, горячее и тяжёлое. Он мог бы попытаться вырваться — сила демона не была абсолютной, если бы он действительно захотел его удержать, он бы уже давно сделал это иначе — но Танджиро даже не пытался. Вместо этого он медленно приподнял голову с пола, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров, и в этом движении было упрямство, почти тихий вызов. — Тогда отпусти меня, — сказал он негромко. На мгновение лицо Мудзана изменилось — не резко, почти незаметно, но в его глазах мелькнуло что-то вроде недоверия, будто он не ожидал услышать именно это. Он чуть наклонил голову, тёмные волосы скользнули по его щеке, и губы изогнулись в едва заметной тени усмешки. — Ты правда думаешь, — тихо произнёс он, наклоняясь ещё ниже, — что если бы я хотел тебя отпустить, ты всё ещё лежал бы здесь? Его голос стал ещё тише, почти шёпотом, и от этого слова звучали ещё тяжелее. Сердце Танджиро пропустило удар, но вместо страха в груди вдруг вспыхнуло другое чувство — странное, тёплое, почти упрямое спокойствие. Он смотрел прямо в алые глаза демона, чувствуя, как между ними растягивается напряжение, густое и тяжёлое, как воздух перед грозой. — Тогда не притворяйся, — тихо сказал он. Мудзан на секунду замер. И именно в эту секунду Танджиро поднял голову ещё чуть выше и коснулся губами его щеки. Прикосновение было лёгким, почти осторожным, но эффект оказался мгновенным. Пальцы Мудзана резко сжались, дыхание на секунду сбилось, и в следующую же секунду он наклонился — поцелуй был резким, глубоким, почти голодным, как будто внутри него оборвалась последняя нить контроля. Танджиро тихо выдохнул ему в губы, и в этом звуке было больше тепла, чем протеста. Руки Мудзана наконец отпустили его запястья, но свобода длилась лишь мгновение — ладони тут же скользнули ниже, обхватывая его плечи и притягивая ближе, прижимая к себе с такой силой, что холод пола под спиной перестал ощущаться. Горячесть тела демона проходило сквозь одежду, и от этого контраста Танджиро вздрогнул. Поцелуй медленно менялся — из резкого он становился глубже, тяжелее, и в нём появлялось то самое подавленное напряжение, которое Мудзан весь день пытался скрыть. Он отстранился всего на несколько сантиметров, их губы всё ещё почти касались друг друга, и тихо сказал, дыханием касаясь его лица: — Скажи мне остановиться. Слова прозвучали так, будто он действительно надеялся услышать это. Но Танджиро только покачал головой. — Нет. И в следующее мгновение Мудзан снова поцеловал его — на этот раз медленнее, но ещё настойчивее, словно в этом движении наконец прорвалось всё то напряжение, которое он сдерживал с самого утра. Его руки скользнули по бокам Танджиро, пальцы остановились у края рубашки, слегка сжали ткань, и по спине юноши прошла заметная дрожь. Он тихо вдохнул, чувствуя, как ладонь демона медленно проводит по его талии, как пальцы на секунду задерживаются на тёплой коже под тканью, словно он проверяет, настоящая ли она. Танджиро поднял руки и сам сжал ворот его рубашки, притягивая ближе. — Ты избегал меня весь день, — тихо сказал он. Мудзан коротко усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. — Пытался. Он произнёс это почти раздражённо, будто злился на самого себя, и в следующую секунду его губы скользнули вдоль линии челюсти Танджиро, медленно, почти лениво, оставляя за собой горячие, тяжёлые прикосновения. Танджиро почувствовал, как его дыхание становится глубже, как пальцы сами сильнее сжимают ткань на плечах демона. Губы Мудзана остановились у его шеи, всего в нескольких миллиметрах от кожи, и его дыхание обожгло чувствительное место под ухом. — Потому что ты не понимаешь, — тихо прошептал он. Но Танджиро тихо выдохнул, наклоняя голову чуть в сторону. — Тогда объясни. На секунду Мудзан замер, словно эти слова ударили его сильнее, чем он ожидал. Его пальцы медленно скользнули вверх по боку Танджиро, остановились на груди, и затем ладонь поднялась к его горлу, касаясь кожи так осторожно, будто он боялся оставить след. — Ты даже не представляешь, — тихо сказал он, — что со мной делаешь. И его губы снова коснулись его шеи. Лёгкий солёный ветер проникал через приоткрытое окно и едва колыхал шторы, но внутри комнаты воздух был густым и тёплым, словно всё пространство между ними нагрелось от дыхания, от близости тел, от напряжения, которое больше нельзя было прятать. Мудзан всё ещё нависал над Танджиро, и в тусклом свете луны его лицо казалось почти нереальным — фарфоровая бледность кожи, тёмные кудри, падающие на лоб, и глаза, в которых алый цвет сейчас горел слишком ярко. Его губы всё ещё касались шеи Танджиро, медленно скользя по коже, будто он изучал каждую линию, каждый изгиб, и от этого движения по телу юноши пробегала волна дрожи. Танджиро тихо вдохнул, пальцы на плечах демона непроизвольно сжались сильнее, и он почувствовал, как грудь Мудзана под его ладонями едва заметно поднимается и опускается — дыхание стало тяжелее, глубже, словно каждое прикосновение подталкивало его всё дальше от той холодной дистанции, за которой он прятался весь день. Мудзан медленно провёл губами вдоль линии шеи, и затем его зубы на мгновение коснулись кожи — не глубоко, лишь лёгкое давление, от которого Танджиро тихо выдохнул сквозь сжатые губы. Этот звук словно что-то сломал в самом Мудзане: он резко вдохнул, пальцы на талии юноши сжались сильнее, и на секунду он прижался лбом к его плечу, будто пытался собраться с мыслями. Но уже через мгновение его губы снова коснулись кожи, оставляя за собой горячие, медленные поцелуи, которые постепенно становились всё глубже, всё настойчивее. На бледной шее Танджиро начали проступать едва заметные отметины — тёмные пятна от сильных поцелуев, лёгкие следы зубов, которые Мудзан будто сам не до конца контролировал. — Ты даже не понимаешь, насколько это опасно, — тихо сказал он, почти касаясь губами его кожи. Но в голосе не было прежней холодной строгости — он звучал хрипло, словно каждое слово давалось с усилием. Танджиро медленно провёл рукой по его волосам, пальцы мягко запутались в тёмных кудрях. — Тогда остановись, — тихо сказал он. Мудзан поднял голову. Их взгляды встретились. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — слишком близко, слишком откровенно, будто каждый из них видел в глазах другого то, что уже нельзя было скрыть. Взгляд Мудзана скользнул ниже, по губам Танджиро, по линии его шеи, где уже начали проявляться следы его поцелуев, и в этом взгляде снова появилась та самая тёмная искра — опасная, голодная. — Ты ведь знаешь, — тихо сказал он, — что я не смогу. И прежде чем Танджиро успел ответить, его губы снова нашли его. Поцелуй был медленным, но в нём уже не было прежней осторожности — в нём чувствовалась сдерживаемая жадность, словно Мудзан наконец перестал бороться с собой. Его ладони скользнули под ткань рубашки Танджиро, и прохладные пальцы коснулись тёплой кожи на его боку. Юноша вздрогнул, но не отстранился — наоборот, его руки поднялись выше, обхватывая шею демона, притягивая его ближе. Их тела почти полностью прижались друг к другу, и теперь Танджиро чувствовал каждое движение его дыхания, каждое напряжение мышц под тонкой тканью рубашки. Мудзан медленно отстранился на несколько сантиметров, и его пальцы скользнули вверх по спине Танджиро, находя край ткани на плечах. — Ты слишком доверяешь мне, — тихо сказал он. Но в следующее мгновение ткань рубашки уже скользнула вниз по плечам Танджиро, и прохладный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи. Ладони Мудзана медленно провели по его плечам, по ключицам, по груди — движения были медленными, почти исследующими, словно он запоминал каждую деталь. Танджиро тихо вдохнул, и его пальцы сами скользнули к вороту рубашки демона, цепляясь за ткань. — Тогда не притворяйся, что ты этого не хочешь, — тихо сказал он. На губах Мудзана появилась едва заметная улыбка — редкая, тёплая, и почти опасная. — Ты играешь с огнём. — Я знаю. И это признание прозвучало спокойно. В следующую секунду Мудзан снова наклонился к его шее — но на этот раз его зубы коснулись кожи чуть сильнее, оставляя неглубокий укус, который заставил Танджиро тихо вздохнуть. Боль была короткой, почти мгновенной, и сразу же сменилась горячим прикосновением губ, будто демон пытался стереть собственную отметину. — Прости, — тихо прошептал он. Но Танджиро только тихо выдохнул и снова притянул его ближе. И на этот раз Мудзан больше не пытался отступить. Его поцелуи стали медленными и жадными одновременно, губы скользили по шее, по ключицам, по плечу, оставляя за собой цепочку тёмных следов. Его руки медленно скользили по телу Танджиро, притягивая его ближе, и в каждом прикосновении чувствовалась та самая смесь опасности и нежности, которая делала эту близость почти невыносимо напряжённой. Где-то за окнами продолжали шуметь волны, и этот звук смешивался с их дыханием, с тихими шорохами ткани, с едва слышными выдохами, которые вырывались у Танджиро каждый раз, когда губы Мудзана находили новое чувствительное место. Но в этот раз демон больше не пытался уйти. Он только крепче прижал его к себе. Холодный пол леденил кожу, но Танджиро не чувствовал ни дискомфорта, ни страха. Он чувствовал только его — Мудзана. Демон был над ним, его тень полностью накрывала изнуренное, но преданное тело юноши. Воздух в кабинете был пропитан властью и чем-то еще... чем-то первобытным и сладким, как спелый, ядовитый плод. Мудзан медленно опустился на одно колено, его глаза-рубины не отрываясь изучали Танджиро. Он не спешил. Он наслаждался моментом, впитывая каждую дрожь, каждый сбившийся вдох своей добычи, ставшей добровольным рабом. — Ты прекрасен, — его голос был низким, обволакивающим, как бархатная темнота. Пальцы Мудзана, холодные как мрамор, легли на щеку Танджиро, заставляя его вздрогнуть. Он не сопротивлялся, лишь склонил голову в знак покорности, открывая уязвимую шею. Это был знак, который Мудзан не мог проигнорировать. Демон склонился ниже. Его губы прикоснулись к коже на шее Танджиро — не укус, а почти нежный поцелуй, который обернулся ледяным огнем. Затем последовал второй, третий, спускаясь по ключице. Каждый поцелуй оставлял за собой мокрый след и пульсирующее тепло, которое расходилось по всему телу. Его руки скользили по бокам Танджиро, изучая каждый изгиб, каждую мышцу, напряженную от предвкушения. Мудзан сдвинулся ниже, его губы нашли сосок. Он не просто целовал — он терзал, покусывал, ласкал языком до тех пор, пока Танджиро не издал сдавленный стон, а его спина не выгнулась дугой. Демон умел сводить с ума, смешивая боль с невыносимым удовольствием. Его укусы были острыми, как иглы, но тут же сменялись нежными, успокаивающими прикосновениями языка, который заглаживал ранки и заставлял кровь пульсировать еще сильнее. Он покрыл все его грудь и живот цепочкой багровых отпечатков зубов, которые быстро бледнели, оставляя после себя лишь едва заметную пульсацию. Это было его клеймо, его знак собственности. Танджиро лежал с закрытыми глазами, его губы были приоткрыты в тяжелом дыхании. Он был полностью во власти этого существа, этого воплощения тьмы и желаний. И когда Мудзан наконец расстегнул его штаны, медленно стягивая их с бедер, Танджиро лишь чуть шире раздвинул ноги, приглашая его. Холодный воздух коснулся его разгоревшейся плоти, но ненадолго. Мудзан опустился еще ниже, его дыхание опалило самый чувствительный участок. Он смотрел на него снизу вверх, на возбуждённое и готовое тело, и в его рубиновых глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на восхищение. Затем он накрыл его губами. Это был не просто поцелуй, а полное обладание. Горячий, влажный рот Мудзана принял его целиком, язык совершал медленные, выверенные круговые движения, заставляя Танджиро задыхаться от нахлынувших чувств. Одна рука демона лежала на его бедре, удерживая на месте, а пальцы другой нежно поглаживали его внутреннюю сторону бедра, вызывая новую волну дрожи. Танджиро забыл обо всем на свете. О друзьях, о сестре и семье. Существовал только этот пол, эта тьма и он — Мудзан, который разворачивал его изнутри, даря удовольствие и восторг одновременно. Он чувствовал, как напряжение нарастает, как клубок страсти в низу живота вот-вот взорвется, и тогда Мудзан замедлил движение, заставляя его стонать от отчаяния и необходимости. — Не сейчас, — прошептал демон против его кожи, его голос был хриплым от желания. — Я хочу, чтобы ты молил меня об этом. Я хочу услышать твой голос, когда ты будешь совсем мой. Он снова поднялся к его губам, и их поцелуй был на этот раз грубым, требовательным, с привкусом крови и власти. Танджиро отвечал ему с той же страстью, отдавая себя без остатка. Он был готов ко всему Мудзан оторвался от его губ, и на мгновение в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Его рубиновые глаза изучали Танджиро с голодом, но в этом голоде теперь был не только голод, но и глубокое, почти нежное обладание. — Пол не для тебя, — произнес он, и голос его был подобен бархату. Он его плавно поднял, словно Танджиро был невесомым. Одна рука демона обхватила его под спиной, другая — под коленями. Юноша инстинктивно прижался к его груди, чувствуя сквозь тонкую ткань одежды ледяной жар его тела. Мудзан понес его через всю комнату, и его шаг был медленным, почти неслышным, словно он не спешил к своей цели, а наслаждался каждым моментом. Он опустил Танджиро на край своего массивного рабочего стола. Холодное, полированное дерево коснулось его бедер, заставляя вздрогнуть. Поверхность стола была заставлена стопками бумаг — это были медицинские карты, отчеты из клиник, которые Мудзан принес для работы дома . Беловатые листы с печатями больниц казались неуместными в этом месте. Танджиро сидел на краю стола, его ноги свисали вниз. Мудзан встал между ними, не размыкая объятий. Он снова наклонился и начал покрывать его шею и плечо нежными, но настойчивыми поцелуями. Его губы были горячими, а язык оставлял влажные, пульсирующие следы. Он целовал его медленно, изучая каждую линию его ключицы, каждый изгиб его плеча. Танджиро откинул голову назад, открывая ему полный доступ. Его руки лежали на плечах Мудзана, пальцы впивались в ткань его одежды. Он чувствовал, как по его телу разливается тепло, как напряжение нарастает в низу живота. Мудзан медленно опустился на колени перед ним. Его взгляд, устремленный вверх, был полон обожания и похоти одновременно. Он взял руку Танджиро и поцеловал его ладонь, затем его запястье, затем внутреннюю сторону локтя. Его поцелуи поднимались все выше по его руке, пока он не достиг его груди. Затем его руки легли на его бедра, и он начал целовать его живот. Его язык рисовал узоры на его коже, заставляя Танджиро извиваться и стонать. Он чувствовал, как его член напрягается до предела, требуя внимания. Мудзан не заставил себя просить. Он обхватил его ягодицы, подтягивая его еще ближе к краю стола, и его губы наконец коснулись его головы. Танджиро резко вдохнул, его пальцы вцепились в края стола. Мудзан взял его в рот, и его движения были медленными и выверенными. Он ласкал его языком, то погружаясь глубоко, то слегка покусывая нежную кожу, доводя его до предела. Когда Танджиро уже был на грани, Мудзан остановился. Он поднялся, его лицо было на уровне лица охотника. Он поцеловал его, и в этом поцелуе юноша почувствовал вкус собственной предвкушающей страсти. — Ляг, — прошептал Мудзан, и его голос был командой и мольбой одновременно. Танджиро повиновался. Он лег на стол, раскинув руки в стороны. Его голова лежала на стопке бумаг, а ноги все еще свисали с края. Мудзан взял его за щиколотки и медленно поднял его ноги, положив их себе на плечи. Эта поза делала его абсолютно уязвимым и открытым. Он лежал перед ним, подогнув ноги, его колени были почти у его груди. Демон наклонился и поцеловал его внутреннюю сторону бедра, затем другую. Его пальцы, холодные и гладкие, коснулись его входа. Танджиро вздрогнул, но не отстранился. Мудзан начал массировать его, медленно и нежно, готовя его к себе. Он вводил один палец, затем второй, двигаясь внутри него, находя ту самую точку, которая заставляла Танджиро кричать от удовольствия. Он готовил его долго, тщательно, доводя до состояния, когда Танджиро уже не мог сдерживать стоны и мольбы. Он просил его, умолял войти в него, и Мудзан наслаждался его голосом. Наконец, он решил, что тот готов. Он убрал пальцы и приложил свой разгоревшийся член к его входу. Он вошел в него медленно, очень медленно, давая ему время привыкнуть к своему размеру. Танджиро почувствовал, как его тело растягивается, наполняясь им. Это было немного больно, но боль была приятной, смешиваясь с невиданным до сих пор удовольствием. Мудзан начал двигаться. Его толчки были медленными, глубокими и выверенными. Он наклонился и целовал его губы, его шею, его грудь. Он говорил ему тихие слова, которые Танджиро не мог разобрать, но от которых по его телу пробегала дрожь. Стопки бумаг под их телами начали скользить и медленно сползать со стола. Сначала один лист, затем другой, потом целая папка с медицинскими картами с сухим шорохом полетела на пол. Они не обращали на это никакого внимания. Для них существовал только этот стол, их тела и их страсть. Танджиро обвил ноги вокруг его талии, подтягивая его к себе еще глубже. Он двигался ему навстречу, их тела сливались в единый, пульсирующий ритм. Он чувствовал, как напряжение нарастает, как он близок к краю. Мудзан ускорил темп. Его толчки стали более частыми и сильными. Он сжал его член в своей руке и начал двигаться в такт своим толчкам. Танджиро застонал, его тело выгнулось, и он излился на свой живот и на оставшиеся под ним бумаги. В тот же миг Мудзан вошел в него на всю свою длину в последний раз и застыл, издав низкий, победный стон. Танджиро почувствовал, как горячие волны заливают его изнутри. Они лежали неподвижно несколько минут. Мудзан лежал на нем, его лицо было в изгибе его шее. Танджиро чувствовал, как его сердце колотится так же бешено, как и собственное. Наконец, Мудзан поднялся и посмотрел на него. Его глаза были темными и глубокими. — Ты мой, — сказал он тихо, с неистовой любовью к своему партнеру. И Танджиро знал, что он прав. Он принадлежал ему всем сердцем, всей душой и всем своим телом. — Люблю... — сказал Мудзан глядя на любимого — может сходим в душ, а после спать? — произнес он на последок с самой милой улыбкой из возможных.