Между рассветом и бездной

Смех звучал слишком громко для ночного парка, расползаясь между деревьями и отражаясь от редких фонарей, и в этом смехе Мудзан сначала терялся, позволяя ему не думать ни о чём, не цепляться за обрывки ощущений, которые иногда всплывали и так же быстро исчезали, словно чужие, но постепенно, почти незаметно для самого себя, он начал чувствовать на себе взгляд, не резкий и не вызывающий, а наоборот — слишком долгий, слишком сосредоточенный, такой, который невозможно спутать с обычным любопытством, и он поначалу просто отмахнулся от этого ощущения, продолжая слушать Доуму, который что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками и едва не задевая прохожих, но это чувство не исчезло, а наоборот — стало плотнее, словно кто-то держал его в поле зрения намеренно, не давая раствориться в шуме разговора. — Мы им мешаем или они нам, — лениво бросает Мудзан, щурясь и слегка поворачивая голову в сторону, откуда ощущение взгляда становилось особенно явным, словно пытаясь навести резкость на картинку, которая никак не хотела складываться в чёткий образ. — Мы мешаем всем, — тут же отвечает Доума с лёгким смешком, даже не пытаясь понизить голос, — но это их проблема, а не наша, потому что мы, между прочим, в прекрасном настроении и не обязаны под них подстраиваться. — Ты всегда считаешь своё состояние универсальной нормой, — спокойно замечает Кокушибо, но в его голосе слышится лёгкая усмешка, как будто он давно привык к подобным заявлениям и уже не воспринимает их всерьёз. — Потому что это и есть норма, — не сдаётся Доума, широко улыбаясь, — просто не все до неё доросли. Мудзан на секунду возвращается в разговор, уголок его губ чуть приподнимается в короткой, почти автоматической усмешке, но уже в следующее мгновение он снова смотрит в ту же сторону, и теперь его взгляд задерживается дольше, чем следовало бы, словно он пытается зацепиться за что-то конкретное, за деталь, за лицо, за ощущение, которое почему-то кажется ему смутно знакомым, хотя он не может объяснить, откуда берётся это чувство. С той стороны, среди другой компании, Танджиро стоит чуть впереди остальных, почти не двигаясь, будто случайно оказался в этом положении и так и не смог сделать следующий шаг, и его взгляд прикован к Мудзану так, словно он боится, что стоит ему моргнуть — и всё исчезнет, растворится, окажется ошибкой, поэтому он просто смотрит, не позволяя себе ни отвлечься, ни отвернуться, ни даже нормально вдохнуть, потому что каждое движение кажется лишним и опасным, как будто может разрушить этот момент. — Ты завис, — замечает Доума, наклоняясь ближе и заглядывая Мудзану в лицо с явным любопытством, — это уже не просто усталость, ты прямо выпал из реальности, я начинаю ревновать, между прочим. — Заткнись, — спокойно, но без раздражения отвечает Мудзан, даже не переводя на него взгляд, и это отсутствие реакции делает его слова ещё более отстранёнными, как будто он говорит их по привычке, а не потому, что действительно хочет остановить поток речи. — Нет, ну правда, — продолжает Доума, уже с лёгким смехом, — ты смотришь так, будто там что-то важное, а я, знаешь ли, тоже хочу быть важным в твоей жизни. — Это вряд ли, — тихо отвечает Кокушибо, и в этот раз его голос звучит чуть мягче, словно он тоже заметил изменение в поведении Мудзана, но не спешит делать из этого выводы. Мудзан наконец делает ещё один, чуть более осознанный поворот головы, и теперь его взгляд уже не скользит, а фиксируется, пусть и с той же лёгкой размытостью, будто он всё ещё не до конца уверен, что именно ищет, но при этом уже не может оторваться, потому что в этом взгляде, в этом силуэте, в этом человеке напротив есть что-то, что не укладывается в привычную картину, не объясняется логикой, но при этом цепляет сильнее, чем должно. — Странно, — тихо говорит он, скорее самому себе, чем кому-то из них, и эта короткая фраза звучит почти потерянно, как будто он на секунду оказался вне привычной роли и не успел вовремя вернуть её обратно. — Что именно? — тут же подхватывает Доума, мгновенно реагируя на любое отклонение от нормы, как на повод вмешаться. — Ничего, — так же спокойно отвечает Мудзан, но взгляд при этом не отводит, и это «ничего» звучит скорее как попытка закрыть тему, чем как реальное отсутствие причины. С другой стороны Танджиро уже не просто смотрит — он буквально держится за этот взгляд, как за единственную точку опоры, потому что в нём есть то, что он искал, то, что боялся потерять окончательно, и чем дольше длится этот зрительный контакт, тем сильнее становится ощущение, что это не случайность, не ошибка, не чужой человек, а именно он, пусть даже этот «он» сейчас смотрит иначе, не узнаёт, не реагирует так, как должен, но всё равно остаётся тем же самым в глубине, на уровне, который невозможно объяснить словами. И в этом странном, затянувшемся мгновении, где один не понимает, почему не может отвернуться, а другой — почему не может отпустить, между ними возникает то самое напряжение, которое не принадлежит ни настоящему, ни прошлому, но уже начинает тянуть их друг к другу, медленно, почти незаметно, но неизбежно. Связь, которая повисла между двумя компаниями, не рвётся и не ослабевает, а, наоборот, становится странно устойчивой, как будто ни одна из сторон уже не может сделать вид, что этого не происходит, и Мудзан, всё ещё удерживая этот взгляд, уже не просто смотрит — он как будто принимает решение, не оформляя его до конца даже для самого себя, потому что в его состоянии всё происходит проще, быстрее и без лишних объяснений, и именно поэтому слова срываются с его губ так легко, словно это самое естественное продолжение момента, а не шаг, который в другой ситуации потребовал бы хотя бы секунды раздумий. — Пошлите с нами, — спокойно, почти не думая говорит Мудзан, чуть наклоняя голову и всё так же щурясь, будто пытается одновременно рассмотреть их и отмахнуться от излишней чёткости происходящего, — всё равно сидите. Фраза звучит так, будто он предлагает нечто совершенно обыденное, как если бы они были случайными знакомыми, которых он видел уже не раз, а не людьми, на которых только что обратил внимание, и именно эта лёгкость делает её странной, почти выбивающейся из логики ситуации, но он этого не замечает, потому что для него сейчас нет чёткого разделения на «своих» и «чужих», есть только момент, который кажется ему достаточно простым, чтобы не усложнять его лишними мыслями. — Да они на вид школьники какие-то, — тут же дуется Доума, поворачиваясь к нему с выражением показательной обиды, которая, впрочем, тут же начинает расплываться в привычной полуулыбке, — тебе уже нас не хватает? Он скрещивает руки на груди, но делает это скорее театрально, чем всерьёз, словно ему самому нравится разыгрывать эту сцену, и он не столько возмущён, сколько наслаждается возможностью вставить очередную реплику. — Че ты дуешься? — не глядя на него, бросает Мудзан, и в голосе нет ни раздражения, ни попытки его успокоить, только ровная, чуть растянутая интонация, в которой слышится лёгкая насмешка, — говоришь так, как будто вспомнишь завтра, что вообще происходило. На секунду повисает короткая пауза, в которой слова оседают, и Доума замирает, будто обрабатывает услышанное, а затем резко выдыхает и начинает смеяться, запрокидывая голову назад, так искренне и громко, что это мгновенно разрушает остатки его «обиды». — Это было подло, — сквозь смех выдавливает он, хлопая Мудзана по плечу, — но очень точно, я даже не знаю, обижаться мне или гордиться. — Гордись, — спокойно вставляет Кокушибо, наблюдая за ними с тем же сдержанным выражением, в котором едва заметно проскальзывает тень улыбки, — это редкий случай, когда тебе сказали правду и ты её понял. — Я всегда понимаю правду, — тут же парирует Доума, но уже без прежнего запала, больше для поддержания разговора, чем из желания спорить, — просто иногда выбираю её игнорировать, чтобы жизнь была интереснее. Мудзан на это никак не реагирует, потому что его внимание всё ещё удерживается там, напротив, где стоит Танджиро, и предложение, которое он только что озвучил, не воспринимается им как что-то значимое, как будто он уже отпустил его, не ожидая ни ответа, ни реакции, словно это было не приглашение, а случайная мысль, озвученная вслух и тут же потерявшая для него ценность, однако сам факт того, что он это сказал, уже меняет пространство между ними, делая его менее дистанционным и более открытым, даже если он этого не осознаёт. И в этой странной лёгкости, в этом почти небрежном жесте, который для него ничего не значит, для другой стороны возникает точка, от которой уже невозможно просто отмахнуться, потому что случайные слова начинают тянуть за собой последствия, к которым никто из них на самом деле не готов. Слова Мудзана, брошенные так легко и почти безразлично, не растворяются в воздухе, как это происходит для него самого, а, наоборот, падают в пространство между двумя компаниями тяжёлым, ощутимым грузом, от которого невозможно просто отмахнуться, и реакция следует почти сразу, но не в голос, а сначала внутри — в резком напряжении, в сжатых плечах, в коротких взглядах друг на друга, где не нужно ничего объяснять, потому что каждый уже понял, что именно сейчас произошло и к чему это может привести, и именно это молчаливое понимание делает ситуацию ещё более нестабильной, чем если бы кто-то сразу начал говорить вслух. — Ты серьёзно сейчас? — тихо, но сдерживая явное раздражение, говорит Санеми, чуть наклоняясь вперёд и не отрывая взгляда от троицы, словно оценивая не столько их слова, сколько сам факт их существования в этом месте и в этот момент. — Они пьяны, — спокойно отвечает Гию, не повышая голоса и не проявляя лишних эмоций, но его взгляд остаётся внимательным и собранным, — не провоцируй. — Да я и не собираюсь, — сквозь зубы бросает Санеми, — но это уже выходит за рамки нормального. — Это те, кого мы… — начинает Зеницу, но запинается, будто сам не решается закончить фразу, потому что произнесённые вслух слова сделали бы происходящее окончательно реальным. — Я помню, как мы, — тихо говорит Иноске, и в его голосе нет ни хвастовства, ни сожаления, только факт, который он не пытается ни оправдать, ни изменить, — и я точно не перепутаю. — Тише, — коротко говорит Гию, бросая на него быстрый взгляд, — сейчас не время. — А когда время? — резко шепчет Зеницу, нервно сжимая руки, — когда они нас первыми узнают или когда станет поздно? С другой стороны разговор не прекращается, но постепенно начинает цепляться за происходящее, потому что даже в состоянии опьянения невозможно полностью игнорировать чужое напряжение, особенно когда оно направлено прямо на тебя, и Доума, первым уловивший это изменение, с любопытством наклоняется вперёд, прищуриваясь, будто пытается рассмотреть не просто лица, а саму реакцию. — О, они обсуждают нас, — с лёгким восторгом произносит он, поворачиваясь к Мудзану, — мне уже нравится этот вечер всё больше, у нас появились поклонники или враги, а я люблю обе категории. — Ты любишь всё, что даёт тебе повод говорить, — спокойно замечает Кокушибо, переводя взгляд с одной группы на другую, и в его тоне нет ни напряжения, ни беспокойства, только внимательное наблюдение. — Это потому что я умею ценить жизнь, — с наигранной серьёзностью отвечает Доума, а затем снова смотрит на них, уже чуть внимательнее, — хотя, если честно, они выглядят так, будто сейчас либо уйдут, либо кинутся на нас, и я не уверен, какой вариант веселее. — Никто никуда не кинется, — лениво бросает Мудзан, но в этот раз его голос звучит чуть ниже, как будто он всё-таки чувствует общее напряжение, пусть и не до конца понимает его источник, — если бы хотели, уже бы сделали. — О, уверенность, — тянет Доума, улыбаясь шире, — я люблю уверенных людей, они обычно делают самые глупые вещи. Слова с одной стороны накладываются на шёпот с другой, и расстояние между ними начинает ощущаться не как физическое, а как тонкая, почти прозрачная граница, которую можно пересечь в любой момент, и именно это ощущение заставляет всех оставаться на месте, не делая резких движений, но и не отступая, словно каждая из сторон ждёт, кто сделает следующий шаг первым. — Мне это не нравится, — тихо говорит Зеницу, чуть ближе придвигаясь к остальным, — вообще не нравится, это выглядит как плохая идея с самого начала. — Это и есть плохая идея, — сухо отвечает Санеми, — вопрос только в том, будем ли мы её останавливать. — Нет, — спокойно говорит Гию, и в этом коротком слове больше уверенности, чем во всех предыдущих репликах, — пока нет. — Почему? — почти сразу спрашивает Иноске, поворачиваясь к нему. — Потому что Танджиро уже сделал выбор, — так же ровно отвечает он, едва заметно переводя взгляд вперёд, туда, где тот всё ещё стоит, не двигаясь и не отрывая глаз. И действительно, среди всех голосов, среди нарастающего напряжения и чужого смеха, Танджиро остаётся единственным, кто не участвует ни в одном из этих разговоров, потому что для него всё уже произошло в тот момент, когда прозвучало простое, почти небрежное «пошли с нами», и теперь всё остальное — лишь следствие, которое невозможно остановить словами, как бы сильно они ни пытались удержать его в реальности. Решение, которое для одной стороны повисло в напряжённой тишине и требовало осторожности, для Доумы оказалось поводом для мгновенного действия, потому что в его восприятии мир не делился на “уместно” и “неуместно”, а только на “интересно” и “скучно”, и происходящее определённо относилось к первой категории, поэтому он резко вскакивает с лавки, почти теряя равновесие, но тут же ловя его с той самой небрежной грацией пьяного человека, которому кажется, что он полностью контролирует ситуацию, и, широко разводя руки, как будто объявляет что-то официальное и важное, моментально разрушает ту тонкую дистанцию, которую остальные ещё пытались удержать. — Всё, решено! — громко заявляет Доума, с таким энтузиазмом, будто речь идёт о давно запланированном событии, а не о спонтанной идее, — компания увеличивается! Он смеётся, делая шаг вперёд, и это движение уже не оставляет пространства для прежнего разделения, потому что он буквально сокращает расстояние, вторгаясь в чужую зону так естественно, словно она всегда была общей. — Мы вас официально приняли! — добавляет он, почти торжественно, но в голосе сквозит явная насмешка над самим понятием “официальности”, и в следующую секунду он уже протягивает руки, подталкивая ближайших к нему людей ближе к их лавке, не грубо, но настойчиво, как будто любое сопротивление для него — это просто часть игры. — Эй, не трогай, — резко бросает Санеми, отстраняясь на полшага, но Доума только смеётся, не воспринимая это как отказ, а скорее как подтверждение того, что он делает всё правильно. — Да ладно тебе, — тянет он, наклоняясь чуть ближе, — ты ведёшь себя так, будто я вас в тёмный переулок зову, а мы вообще-то культурно идём веселиться. — Ты называешь это культурой? — сухо спрашивает Кокушибо, наблюдая за происходящим с прежней сдержанностью, но уже без попытки вмешаться. — Абсолютно, — не задумываясь отвечает Доума, — у нас есть смех, планы и, возможно, караоке, что ещё нужно для культурного вечера? Он снова поворачивается к Мудзану, как будто ищет у него поддержку, но тут же перескакивает на новую мысль, которая, судя по выражению его лица, кажется ему куда более важной. — Эээ, это нам что, на одной кровати всем меститься у тебя? — спрашивает он, резко меняя тему и указывая на него с таким видом, будто только сейчас осознал масштабы последствий собственного решения. Мудзан на это сначала просто смотрит на него, словно обрабатывая вопрос с небольшой задержкой, а затем тихо смеётся, коротко, без напряжения, как будто сама формулировка его забавляет больше, чем содержание. — Это моя кровать, — спокойно говорит он, слегка наклоняя голову, и в его голосе появляется та самая лёгкая уверенность, которая не требует подтверждения, — и мне решать, с кем и кому в ней спать. — О, вот это сейчас было жестоко, — тянет Доума, изображая искреннюю обиду, хотя уголки его губ всё равно подрагивают от сдерживаемого смеха, — то есть ты уже распределил места без меня? — Ты вообще не входишь в список, — так же спокойно отвечает Мудзан, даже не пытаясь смягчить формулировку. На секунду Доума замирает, как будто пытается понять, обидеться ему или продолжить шутку, а затем демонстративно отворачивается, скрещивая руки и делая вид, что это его задело куда сильнее, чем есть на самом деле. — Всё, я не разговариваю с тобой, — заявляет он, но уже в следующую секунду снова поворачивается к остальным и, не выдержав, начинает смеяться, — нет, ну это же несправедливо, я, между прочим, душа компании, а меня выгоняют из собственной же вечеринки. — Ты сам её придумал, — спокойно напоминает Кокушибо. — Тем более! — тут же подхватывает Доума, — у меня должны быть привилегии! Тем временем он не прекращает свои попытки сократить дистанцию, мягко, но настойчиво подталкивая их ближе, словно физическое приближение автоматически должно разрушить любое внутреннее сопротивление, и эта странная смесь хаоса, смеха и абсолютного игнорирования границ начинает постепенно менять саму атмосферу сцены, потому что даже напряжение с другой стороны не может оставаться прежним, когда его буквально вытаскивают наружу. — Не надо нас никуда “принимать”, — сдержанно говорит Гию, делая шаг вперёд, но не отталкивая Доуму, а просто останавливая его движение своим присутствием, — мы сами решим. — Конечно решите, — легко соглашается тот, но при этом даже не делает попытки отступить, — я просто ускоряю процесс, потому что вы слишком долго думаете, а жизнь, между прочим, идёт. Мудзан в это время уже не вмешивается, он наблюдает, слегка откинувшись назад, и в его взгляде нет ни раздражения, ни явного интереса, только то самое странное состояние, в котором всё кажется одновременно и случайным, и почему-то правильным, и именно поэтому он не останавливает Доуму, не корректирует ситуацию и не возвращает её в привычные рамки, позволяя хаосу разворачиваться дальше, как будто это единственный вариант развития, который его сейчас устраивает. Смех, который ещё секунду назад казался почти оглушающим, внезапно не обрывается, но как будто уходит на второй план, теряя свою плотность, и в этом странном сдвиге Доума, уже готовый продолжать свою хаотичную атаку на реальность, вдруг замирает, прищуриваясь так, словно впервые действительно всматривается в лицо напротив, не просто скользя взглядом, а пытаясь сопоставить увиденное с чем-то внутри себя, и это редкое для него мгновение сосредоточенности выглядит почти неуместно, как если бы кто-то на секунду выключил в нём привычный поток шуток и оставил только наблюдение. — Подожди… — тянет он, чуть наклоняя голову и не сводя глаз с Танджиро, и в его голосе впервые появляется не насмешка, а что-то ближе к искреннему интересу, — а это не тот парень у тебя на заставке? Слова падают в пространство неожиданно тяжело, словно они не должны были прозвучать именно так и именно сейчас, и реакция на них возникает раньше, чем кто-либо успевает осознать их смысл, потому что тишина приходит мгновенно, не как пауза в разговоре, а как резкое обнуление всего фона, где даже дыхание становится слишком заметным. — Что? — хмурится Мудзан, слегка поворачиваясь к Доуме, и в его голосе слышится не раздражение, а скорее непонимание, как будто вопрос не вписывается в текущую логику происходящего, и он автоматически тянется к карману, где обычно должен быть телефон, но движение выходит неуверенным, рассеянным, словно он сам не до конца помнит, что именно ищет. Он проверяет один карман, затем другой, затем на секунду замирает, и в этом коротком замешательстве проступает нечто более глубокое, чем просто забывчивость. — У меня… — он на мгновение сбивается, чуть нахмурившись сильнее, — где телефон? — Ты его выронил, — спокойно говорит Кокушибо, не меняя тона, и это спокойствие резко контрастирует с нарастающим напряжением вокруг, когда он достаёт телефон из кармана и протягивает его Мудзану, — когда мы выходили из бара, я подобрал. Мудзан берёт его не сразу, на секунду задерживая взгляд на самом факте протянутого предмета, словно даже это действие требует лишнего усилия, а затем всё-таки принимает телефон, проводя пальцами по корпусу с лёгкой задержкой, будто проверяя, действительно ли это его вещь, и только после этого его взгляд медленно, почти неохотно возвращается вперёд. И в этот момент всё окончательно замирает. Потому что раньше, чем он поднимает глаза, раньше, чем он формулирует хоть какую-то мысль, все остальные уже понимают, что сейчас произойдёт, и это ожидание оказывается тяжелее самого события. Мудзан поднимает взгляд. Не резко, не с узнавание, а медленно, словно давая себе время увидеть. И видит. Его глаза останавливаются на Танджиро, фиксируются, и в них нет ни вспышки памяти, ни резкой реакции, только внимательное, чуть расфокусированное изучение, как будто он пытается сложить из увиденного что-то знакомое, но не находит нужной детали. — Похож… — медленно произносит он, и это слово звучит не как утверждение, а как попытка за что-то зацепиться, как будто он сам не уверен, что именно имеет в виду. Он слегка наклоняет голову, щурится, будто меняя угол восприятия, словно это может помочь, и затем, после короткой паузы, которая кажется длиннее, чем должна быть, добавляет уже чуть тише, но с той же странной осторожностью: — Мы… не встречались? И в этом вопросе нет отрицания, нет отталкивания, нет попытки дистанцироваться — только сомнение, чистое, почти детское, как будто он действительно ищет ответ, а не избегает его, и именно это делает происходящее ещё тяжелее, потому что вместо холодного отказа звучит возможность, пусть и пустая, пусть и не ведущая никуда, но всё равно оставляющая пространство, в котором надежда становится невыносимо болезненной. Слова Мудзана, произнесённые с этим спокойным, почти отстранённым сомнением, не просто повисают в воздухе — они будто разрезают пространство, и реакция следует не сразу в действиях, а сначала в тихом, почти неслышном шёпоте, который прокатывается по группе Танджиро, ломаясь о неверие и страх, потому что услышанное слишком точно совпадает с тем, чего они боялись, но до последнего надеялись избежать. — Он… правда не помнит, — почти беззвучно выдыхает Зеницу, глядя на Мудзана так, будто пытается найти в его лице хоть какую-то трещину, за которую можно зацепиться. — Чёрт… — сквозь зубы бросает Санеми, отводя взгляд на секунду, словно сам факт этого признания раздражает его сильнее, чем сама ситуация, — значит, всё, о чём говорил Танджиро… — …было правдой, — спокойно заканчивает Гию, и его ровный голос только подчёркивает тяжесть сказанного. — Но ведь мы же… — снова начинает Зеницу, запинаясь, — мы же его… Он не заканчивает, но слова остаются между ними, тяжёлые и недосказанные, и в этой тишине дыхание Танджиро начинает сбиваться, сначала едва заметно, а затем всё явственнее, словно он больше не может удерживать внутри то, что держал до этого момента. Он делает шаг вперёд. Почти неосознанно. Ещё один. Мир вокруг словно сужается до одной точки, до одного человека, до одного взгляда, в котором нет узнавания, но есть достаточно, чтобы разрушить всё остальное. — Стой… — тихо говорит Незуко, делая движение вперёд, но её голос звучит не как приказ, а как просьба, в которой больше понимания, чем попытки остановить. Она не хватает его, не тянет назад. Потому что понимает — уже поздно. Танджиро не идёт — он почти падает, сокращая последние шаги слишком быстро, словно если замедлится, то потеряет решимость, и в этом движении нет ни расчёта, ни осторожности, только отчаянная необходимость оказаться ближе, дотронуться, убедиться, что это не иллюзия. И Мудзан ловит его. Не думая. Реакция происходит быстрее осознания, тело срабатывает раньше, чем разум успевает задать вопрос, и он перехватывает его за плечи, удерживая от падения, а затем, не отпуская, чуть сильнее прижимает к себе, словно это самое естественное продолжение движения. — Эй… ты чего… — тихо говорит он, наклоняясь чуть ближе, и в его голосе нет раздражения или отторжения, только лёгкое недоумение, смешанное с чем-то мягким, почти заботливым, как будто перед ним не чужой человек, а кто-то, кого нужно просто успокоить. Его руки остаются на месте. Даже крепче, чем нужно. Он не отстраняется, не пытается освободиться, наоборот — удерживает, чуть смещая хват, чтобы было удобнее, как будто боится, что тот снова потеряет равновесие, и в этом жесте нет логики, нет осознанного решения, только автоматическая реакция, вырвавшаяся из глубины, куда не добирается его текущая память. — Осторожнее, — тихо добавляет он, почти машинально, проводя рукой по спине Танджиро в коротком, успокаивающем движении, которое кажется слишком знакомым для человека, который только что спросил, встречались ли они. Сцена, которая ещё мгновение назад казалась невозможной, теперь разворачивается прямо перед ними, и реакция друзей приходит не сразу громкими словами, а сначала тихим, почти болезненным осознанием, которое проходит через каждого по-своему, потому что увидеть то, что они видят сейчас, значит столкнуться не только с фактом, но и с тем, что этот факт ломает всю прежнюю логику происходящего. — …он его обнял? — шепчет Зеницу, и его голос звучит так, будто он боится, что если скажет это чуть громче, сцена рассыплется или, наоборот, станет окончательно реальной. — Это бред, — сквозь зубы выдавливает Санеми, сжимая челюсть так, что слова звучат почти как рычание, и в его взгляде мелькает не столько злость, сколько отказ принять происходящее. — Нет, — тихо, но твёрдо говорит Гию, не отрывая взгляда от них, — это происходит. — Мы его… — начинает Иноске, но останавливается, потому что продолжение уже не нужно, оно висит в воздухе и без слов, — и теперь он… — Не помнит, — тихо заканчивает Зеницу, и в его голосе впервые звучит не просто страх, а что-то ближе к растерянности, — и обнимает его, как будто… Он не находит слова, и, возможно, их просто нет. На фоне этого напряжения голос Незуко звучит мягко, но в нём появляется тревога, которую она уже не пытается скрыть, потому что для неё сейчас важнее не сам факт происходящего, а состояние Танджиро внутри этого момента. — Танджиро… ты меня слышишь?.. — тихо спрашивает она, делая шаг ближе, но всё ещё не вмешиваясь, не разрывая этот контакт, потому что чувствует, насколько он для него важен. Ответа не следует. Не потому что он не хочет отвечать — потому что не может. Танджиро не отстраняется, не делает попытки прийти в себя, наоборот — он прижимается сильнее, будто боясь, что если ослабит хват хоть на секунду, всё исчезнет, растворится, как сон, который нельзя удержать, и в этом движении нет ни смущения, ни попытки контролировать себя, только чистое, почти болезненное желание остаться в этом тепле, которое он, казалось, уже потерял навсегда. Его пальцы сжимаются на ткани, цепляясь за неё чуть крепче, чем нужно, а дыхание всё ещё сбитое, но уже не от паники — от переполняющего чувства, которое он не может ни остановить, ни осмыслить до конца. Он чуть наклоняет голову, почти незаметно, и утыкается лицом в ткань на груди Мудзана, как будто это единственное место, где сейчас есть хоть какая-то опора, и это движение выглядит слишком естественным, слишком привычным для того, что, по всем законам логики, не должно иметь никакой истории. Он зарывается чуть глубже, словно пытается спрятаться, скрыть лицо, которое уже не держит эмоции, или, наоборот, удержать этот момент через ощущение, через запах, через тепло, которое кажется единственным доказательством того, что это не очередной обман его памяти или сна. — Он… не слышит, — тихо говорит Зеницу, наблюдая за этим, и в его голосе появляется беспомощность. — Он слышит, — спокойно возражает Гию, — просто сейчас это не важно. — Да как это может быть “не важно”?! — резко шепчет Санеми, но уже тише, чем раньше, потому что даже его раздражение начинает уступать чему-то более сложному. — Потому что он выбрал это, — так же тихо отвечает Гию, — и если мы сейчас его вытащим — мы сами его сломаем. Незуко на секунду замирает, наблюдая за братом, и её взгляд становится мягче, но тревога никуда не уходит, она просто меняет форму, становясь глубже и тише. — Танджиро… — снова шепчет она, уже почти неслышно, — я здесь. Но он всё так же не отвечает. Потому что в этот момент для него существует только одно — тепло чужих рук, которое ощущается слишком правильно, слишком знакомо, чтобы быть случайным, даже если разум отказывается это признать. Мудзан не отстраняется, не делает ни одного движения, которое могло бы разорвать этот контакт, наоборот — он удерживает Танджиро с той же странной естественностью, будто это нечто привычное, давно встроенное в его поведение, и даже если разум не даёт ему объяснения происходящему, тело уже выбрало, как действовать, и теперь следует этому выбору без колебаний, не задавая лишних вопросов, не пытаясь вернуть ситуацию в рамки логики. Он слегка опускает взгляд, замечая, как плечи в его руках всё ещё дрожат, как дыхание остаётся сбитым, и это не вызывает у него раздражения или растерянности, только тихое, почти неосознанное желание это прекратить, как если бы перед ним был кто-то, кого нужно просто успокоить, не разбираясь в причинах. — Всё нормально, — спокойно говорит он, и голос звучит ровно, мягче, чем раньше, без той ленивой насмешки, которая была в разговоре с Доумой, словно сама ситуация автоматически убрала всё лишнее. Он поднимает руку. Движение медленное, без резкости, почти осторожное, и его пальцы касаются щеки Танджиро, где ещё остаётся влажный след от слёз, и этот момент будто вырывается из общей картины, потому что контраст ощущается слишком резко: кожа Мудзана холодная, почти прохладная, как будто в ней нет привычного человеческого тепла, и на фоне этого холодного прикосновения горячие, разгорячённые от эмоций щёки Танджиро кажутся ещё более живыми, ещё более уязвимыми. Он проводит пальцами чуть выше, стирая следы слёз, не спеша, не отстраняясь, и в этом движении нет неловкости, нет сомнения — только тихая, автоматическая забота, которая не требует объяснений. — Эй… — добавляет он чуть тише, наклоняясь ближе, словно пытается поймать его взгляд, — такая ночь… а ты плачешь. На его губах появляется лёгкая улыбка. Не насмешливая. Не холодная. А почти тёплая, спокойная, как будто он действительно не понимает, почему этот момент наполнен болью, если сам он ощущается ему иначе — проще, легче, лишённым той глубины, которая сейчас разрывает Танджиро изнутри. И именно это делает всё ещё сложнее. Потому что для Танджиро этот момент — невозможен. Он не должен был случиться. Он не должен был снова оказаться так близко. Не должен был почувствовать это тепло, даже если оно обманчиво смешано с холодом чужой кожи, не должен был увидеть эту улыбку, которая выглядит настоящей, но не несёт в себе узнавания, и от этого внутри всё ломается ещё сильнее, потому что сердце уже реагирует, уже узнаёт, уже верит, несмотря на то, что разум кричит об обратном. Он чуть отстраняется, совсем немного, только чтобы поднять взгляд. И смотрит. Слишком долго. Слишком внимательно. Словно пытается убедиться, что это не очередной сон, не очередная жестокая иллюзия, которая исчезнет, стоит ему моргнуть или сделать вдох глубже. — Ты… — голос срывается, едва слышный, потому что слова не успевают за чувствами, — ты правда… Он не договаривает. Потому что ответ уже перед ним. Мудзан смотрит в ответ спокойно, чуть склонив голову, и в его взгляде нет того, что Танджиро ищет, но есть достаточно, чтобы не оттолкнуть, не разрушить момент полностью, и это оставляет его в странном состоянии между верой и неверием, где каждая секунда кажется слишком хрупкой, чтобы на неё опираться, но слишком важной, чтобы отпустить. А Мудзан тем временем не убирает руку сразу, пальцы на секунду задерживаются у его лица, словно он не торопится разрывать этот контакт, даже если не понимает, почему вообще его установил, и эта задержка, эта почти незаметная пауза становится тем самым доказательством, которое Танджиро чувствует сильнее любых слов. Доума, всё ещё стоя чуть в стороне, наблюдает за сценой с выражением почти детской обиды, будто его лишили чего-то важного, и, не выдержав, резко всплескивает руками, нарушая ту странную, почти хрупкую тишину, которая повисла между остальными. — Я вообще-то тоже здесь! — возмущённо говорит он, переводя взгляд с одного на другого. — Почему он получает объятия, а я нет? Это дискриминация, я считаю. Мудзан, не сразу реагируя, чуть сильнее сжимает плечо Танджиро, как будто удерживает его не только физически, но и от чего-то более глубокого, и только потом лениво поворачивает голову в сторону Доумы, прищурившись. — Ты хочешь, чтобы я тебя тоже успокаивал? — спрашивает он, с лёгкой насмешкой в голосе. — Ты уверен, что выдержишь? Доума делает шаг вперёд, театрально расправляя плечи, но при этом едва не спотыкается, ловя равновесие в последний момент. — Я выдержу всё, — с пафосом заявляет он. — Я эмоционально устойчивый человек. Кокушибо, стоящий чуть позади, тихо усмехается, даже не пытаясь скрыть этого. — Ты плакал из-за рекламы чая, — сухо напоминает он. — Это была трогательная реклама, — тут же отвечает Доума, даже не смутившись. Мудзан тихо фыркает, но его внимание всё равно возвращается к Танджиро, который до сих пор не отстраняется, наоборот — будто только сильнее прижимается, словно боится, что если отпустит, то всё исчезнет, как сон, и это ощущение странно откликается где-то глубже, чем должно было бы. — Слушай, — чуть мягче говорит Мудзан, наклоняясь ближе, его голос становится ниже и спокойнее, — ты сейчас либо скажешь, что происходит, либо я решу, что ты просто выбрал меня в качестве подушки. Танджиро слабо смеётся сквозь остатки слёз, и этот звук выходит неровным, почти ломким. — Если честно… — он запинается, голос дрожит, — второй вариант звучит проще. Мудзан на секунду замирает, а затем неожиданно улыбается шире, чем обычно, как будто эта честность его почему-то забавляет. — Тогда я требую объяснений позже, — спокойно отвечает он. — С процентами. — Он ещё и проценты выставляет, — тихо бурчит Доума, закатывая глаза. — Всё, я точно тоже хочу обниматься, это какой-то закрытый клуб. Зеницу, всё это время стоящий чуть позади, наклоняется к остальным и шепчет, не отрывая взгляда от сцены: — …мы точно в реальности? Потому что я сейчас либо сплю, либо у меня началась какая-то очень странная жизнь. — Заткнись и смотри, — сквозь зубы отвечает Санеми, но даже он не отводит взгляд. Гию же, наоборот, смотрит внимательно и спокойно, словно фиксируя каждую деталь. — Он не притворяется, — тихо говорит он. — Ни один из них. Тем временем Доума, не получив желаемого внимания, внезапно меняет стратегию и резко хлопает в ладоши, будто только что вспомнил что-то невероятно важное. — Всё, хватит драмы! — заявляет он с энтузиазмом. — У нас вообще-то есть план, и этот план — великолепен. — У тебя каждый план великолепен, — устало отвечает Кокушибо. — Потому что я великолепен, — не задумываясь парирует Доума, а затем указывает куда-то вперёд. — Караоке! Музыка! Плохое пение! Ещё больше плохих решений! Мудзан усмехается и, не отпуская Танджиро, слегка сдвигает руку с его плеча так, чтобы тот мог идти рядом, а не просто держаться за него. — Пошли уже, — говорит он спокойно, но в голосе появляется лёгкая тягучая мягкость. — Караоке само себя не испортит. Танджиро поднимает на него взгляд, всё ещё немного растерянный, будто не до конца верящий, что это действительно происходит, и тихо спрашивает: — Ты… правда не против? Мудзан смотрит на него несколько секунд, как будто оценивает не вопрос, а самого человека перед собой, и затем пожимает плечами. — Я уже втянулся, — отвечает он. — Поздно отступать. — Он не против, он просто не понял, во что ввязался, — вставляет Доума с широкой улыбкой. — Я всё понимаю, — лениво бросает Мудзан. — Я просто не считаю это проблемой. — О, это ещё хуже, — смеётся Доума. — Это значит, что ты добровольно идёшь в хаос. Кокушибо тихо добавляет: — Он уже в нём. И на этом, всё ещё смеясь, споря и перебивая друг друга, они начинают двигаться вперёд, причём Мудзан всё ещё держит Танджиро рядом, почти неосознанно, а тот, несмотря на усталость и остатки слёз, не пытается освободиться, потому что впервые за долгое время не чувствует, что падает в пустоту. Дорога до караоке превращается в странное переплетение двух реальностей, где одна — громкая, пьяная, нелепо живая, а другая — напряжённая, сдержанная, почти на грани срыва, и они идут рядом, но не соприкасаются до конца, как будто между ними есть тонкая, но ощутимая граница, которую никто пока не решается переступить. Мудзан идёт чуть впереди, удерживая Танджиро за плечо почти неосознанно, так, словно это самое естественное действие в мире, и время от времени наклоняется к нему, чтобы что-то сказать, при этом сам едва держась на ногах, но почему-то именно он остаётся самым устойчивым из всей троицы, тогда как Доума уже несколько раз спотыкается о ровную дорогу и каждый раз драматично объявляет это покушением на свою жизнь, а Кокушибо молча ловит его за воротник, не давая окончательно упасть. — Ты смотри под ноги, — спокойно говорит Кокушибо, чуть сильнее сжимая его плечо, когда Доума в очередной раз почти уходит в асфальт. — Я смотрю в душу дороги, — возмущённо отвечает Доума, пытаясь выпрямиться, но вместо этого снова качается в сторону, — а она, между прочим, очень коварная. — Дорога не виновата, что ты пьян, — тихо добавляет Мудзан, не оборачиваясь. — Я не пьян, — с достоинством заявляет Доума, — я… расширен. — Ты расширен на всю улицу, — сухо замечает Кокушибо. Позади них, на расстоянии нескольких шагов, идут остальные, и их разговор звучит совсем иначе — тише, сжатее, будто каждое слово проходит через внутреннюю проверку перед тем, как быть сказанным. — Мы реально сейчас идём с ними?.. — почти шёпотом спрашивает Зеницу, нервно оглядываясь то на спины впереди, то на лица друзей. — Держимся рядом и не делаем резких движений, — спокойно отвечает Гию, его голос остаётся ровным, но взгляд не отрывается от Мудзана. — Если он что-то вспомнит… — начинает Зеницу, но замолкает, потому что не знает, как закончить. — Он не вспомнит, — сквозь зубы говорит Санеми, и в его голосе слышится напряжение, которое он даже не пытается скрыть, — а если вспомнит — я закончу это ещё раз. — Не здесь, — тихо, но жёстко отвечает Гию. — Я и не собирался делать это красиво, — бросает Санеми. Иноске идёт чуть сбоку, сжимая руки в карманах, и его обычно резкие движения сейчас становятся сдержанными, почти тяжёлыми. — Это неправильно, — тихо говорит он, — мы его убили. — Я помню, — так же тихо отвечает Гию. — А он… — Иноске на секунду запинается, — он сейчас держит его. Никто не отвечает, потому что это не вопрос. Тем временем впереди Доума вдруг резко разворачивается на месте, едва не врезаясь в Мудзана, и, раскинув руки, начинает идти задом наперёд, глядя сразу на всех. — Я придумал правило! — торжественно объявляет он, едва удерживая равновесие, — сегодня никто не грустит, никто не дерётся и никто не умирает, потому что это сильно портит вечер. — Ты сам только что умер об асфальт, — замечает Мудзан, приподнимая бровь. — Это была репетиция, — моментально отвечает Доума, — я профессионал. — Ты катастрофа, — спокойно говорит Кокушибо. — Я харизма, — возражает Доума и вдруг указывает на Танджиро, — а он… он вообще главный герой сегодняшнего вечера. Мудзан слегка поворачивает голову к Танджиро, его взгляд становится чуть внимательнее, но всё ещё размытым от алкоголя. — Ты слишком тихий, — говорит он негромко, — тебе не нравится идея с караоке? Танджиро на секунду теряется, потому что сам не понимает, как ему отвечать на это, как будто слова застревают где-то между грудью и горлом. — Я… — он делает вдох, — мне нравится. — Тогда всё нормально, — легко заключает Мудзан, будто этим можно решить вообще всё, и чуть крепче сжимает его плечо, как будто закрепляя это решение. И в этот момент они подходят к зданию караоке, яркий свет которого буквально вырывается в ночь, режет глаза после тёмного парка и делает всё происходящее ещё более нереальным, словно сцена резко сменилась, не спросив разрешения у тех, кто в ней находится. Дверь открывается, и на них обрушивается шум — музыка, голоса, смех, и всё это настолько живое и громкое, что на секунду кажется, будто они шагнули в другой мир, где не существует ни напряжения, ни воспоминаний, ни тяжести, только звук, свет и движение. Доума тут же оживляется ещё сильнее, словно его подключили к источнику энергии. — Вот! — почти кричит он, раскидывая руки, — вот это я понимаю, место, где можно разрушить свою репутацию окончательно! — У тебя её нет, — спокойно отвечает Кокушибо. — Значит, мне нечего терять! — радостно заключает Доума и первым заходит внутрь. Мудзан, не отпуская Танджиро, ведёт его следом, и его шаги становятся чуть увереннее, будто этот шум и свет каким-то странным образом собирают его обратно, делают более живым, чем он был до этого. — Осторожно, — тихо говорит он, наклоняясь к Танджиро, когда тот на секунду щурится от света, — тут слишком ярко. Они заходят в отдельную комнату, просторную, с мягкими диванами, столом, заставленным меню и кнопками, большим экраном и микрофонами, которые лежат так, будто только и ждут, чтобы кто-то начал петь, и всё это выглядит слишком уютно, слишком нормально для того, что происходит между этими людьми. — Всё, я уже люблю это место, — заявляет Доума, падая на диван и раскидывая руки, — если я умру, похороните меня здесь. — Ты уже просил это на улице, — замечает Мудзан. — Я последовательный, — отвечает Доума. Кокушибо садится чуть в стороне, наблюдая за всеми, и его взгляд снова становится тем самым — спокойным, внимательным, как будто он один из всех держит ситуацию под контролем, даже если это только иллюзия. А позади, у входа, на секунду замирают остальные, словно не решаясь окончательно войти в это пространство, потому что оно слишком яркое, слишком живое, слишком не соответствует тому, что они знают и помнят. — Мы правда это делаем?.. — тихо спрашивает Зеницу. — Уже сделали, — отвечает Гию и делает шаг вперёд. И за этим шагом, один за другим, они всё-таки входят. Комната ещё не успевает окончательно «принять» их, воздух остаётся напряжённым, как будто стены сами не понимают, что за странная компания в них оказалась, и в этой паузе, где одни ещё не расслабились, а другие уже полностью растворились в шуме и свете, Мудзан вдруг поднимается с места, делая это без лишних слов, но с той спокойной уверенностью, которая в нём остаётся даже в состоянии сильного опьянения, и на секунду всё внимание, само собой, смещается к нему. — Я заплачу, — спокойно говорит Мудзан, будто это даже не предложение, а просто констатация факта, произнесённая без нажима, без желания произвести впечатление, так, словно иначе и быть не может. — Ого, спонсор вечера подъехал, — сразу же оживляется Доума, резко поворачиваясь к нему и приподнимаясь на диване, его голос звучит с той самой пьяной восторженностью, в которой уже невозможно понять, где шутка, а где искренность, — я всегда знал, что ты скрытый меценат, просто ждал, когда ты раскроешься. — Я не скрытый, — спокойно отвечает Мудзан, даже не смотря на него, — ты просто не спрашивал. — Я спрашивал! — возмущённо восклицает Доума, но тут же сбивается, задумывается на секунду, после чего машет рукой, — ладно, может, не спрашивал, но это не отменяет того, что ты щедрый человек, и я это уважаю всей душой. — У тебя нет души, — сухо добавляет Кокушибо, не поднимая взгляда. — Есть, просто она уставшая, — мгновенно отвечает Доума и расплывается в широкой улыбке. Мудзан на это лишь тихо усмехается, уже направляясь к выходу, и в его движениях нет ни малейшего сомнения или колебания, будто он действительно просто выполняет привычное действие, не придавая ему никакого значения, но при этом именно это спокойствие делает ситуацию ещё более странной для тех, кто наблюдает за ним со стороны. — Тебе что-нибудь взять? — бросает он через плечо, останавливаясь на секунду у двери и поворачивая голову так, чтобы взгляд скользнул по комнате, задержавшись на Танджиро чуть дольше, чем на остальных. Танджиро на мгновение теряется, потому что сам вопрос звучит слишком… нормально, слишком просто, как будто между ними нет ничего, кроме случайной встречи, и он отвечает чуть тише, чем хотел бы, но честнее, чем может контролировать. — Что-нибудь без алкоголя… — говорит он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Понял, — коротко отвечает Мудзан, и в этом «понял» нет ни тени насмешки или удивления, только спокойное принятие. — А мне всё, что горит! — тут же вставляет Доума, вскидывая руку, будто делает заказ в каком-то абсурдном спектакле, — желательно, чтобы потом было плохо, но весело! — Тебе и так будет плохо, — спокойно замечает Кокушибо. — Но я хочу контролируемое плохо, — серьёзно отвечает Доума, кивая самому себе. — Это не так работает, — тихо говорит Мудзан, уже открывая дверь. — Ты не даёшь мне мечтать! — возмущается Доума ему вслед, но в его голосе больше смеха, чем настоящего недовольства. Мудзан лишь чуть улыбается краем губ, не оборачиваясь, и выходит, оставляя за собой короткий шорох закрывающейся двери и странную тишину, которая на секунду повисает в комнате, как будто вместе с ним из неё уходит какая-то часть центра тяжести. — Я его люблю, — заявляет Доума, разваливаясь на диване ещё сильнее, глядя на потолок, — он идеальный человек, платит, не орёт, ещё и терпит меня. — Это временно, — спокойно отвечает Кокушибо. — Всё временно, — философски произносит Доума и закрывает глаза, будто только что сказал что-то невероятно глубокое.