Между рассветом и бездной

Ночь после караоке оказалась удивительно тихой, будто город внезапно устал вместе с ними и теперь медленно затихал под редким светом фонарей, под далёким шумом проезжающих машин и холодным ветром, гуляющим по пустым улицам. Они шли одной группой, но между ними словно лежало что-то тяжёлое и невидимое, из-за чего никто не находил в себе сил заговорить первым. Даже Иноске, который обычно не выдерживал молчания дольше нескольких секунд, сейчас шагал непривычно спокойно, лишь время от времени хмуро пиная носком ботинка мелкие камни, попадавшиеся на дороге. Шаги звучали слишком громко в этой тишине, будто ночь специально подчёркивала каждый их вдох, каждое движение, каждую мысль, от которой никто не мог избавиться. Танджиро шёл чуть впереди остальных, кутаясь в лёгкую прохладу ночи, и чувствовал, как внутри него медленно растекается странное, почти болезненное тепло. Он всё ещё ощущал на себе холод рук Мудзана, его тихий голос, сигаретный дым, смешанный с запахом алкоголя, и то, как легко тот притянул его к себе, будто это было чем-то совершенно естественным. Сердце до сих пор билось неровно от одного только воспоминания о том объятии, о чужом дыхании совсем рядом, о спокойной улыбке, появившейся на губах человека, который ничего не помнил — и всё равно не оттолкнул его. «Он не помнит… но всё равно рядом». Эта мысль преследовала его всю дорогу, заставляя одновременно хотеть улыбнуться и едва ли не плакать от того, насколько сильно это ранило и успокаивало одновременно. Он видел Мудзана. Настоящего. Живого. Смеющегося. Пьяного, уставшего, немного потерянного — но живого. И после месяцев пустоты, после бесконечного чувства утраты, этого оказалось достаточно, чтобы внутри снова начало что-то оживать. Позади него Зеницу тихо выдохнул, зябко пряча руки в рукава. — Мне кажется, у меня сейчас мозг взорвётся от всего этого… — пробормотал он так тихо, будто боялся, что даже воздух услышит его слова. — Это же ненормально… да?.. Мы просто… пошли в караоке с людьми, которых вообще-то должны были ненавидеть… Иноске фыркнул, но без привычной громкости. — Ты ещё скажи, что тебе понравилось. — Я этого не говорил! — сразу зашипел Зеницу, бросив на него нервный взгляд. — Просто… это странно! Они смеялись, пели, спорили как обычные люди, а я всё время думал о том, что… Он резко замолчал, не договорив, и повисшая после этого пауза оказалась тяжелее любых слов. Гию шёл чуть позади, засунув руки в карманы, и его спокойный взгляд медленно скользнул по спине Танджиро, который даже не замечал, насколько сильно выдает себя каждым движением, каждым затянутым молчанием. — Танджиро, — тихо произнёс он. Тот слегка обернулся. — Мм?.. Гию помолчал несколько секунд, будто подбирая слова осторожнее обычного. — Ты в порядке? Вопрос прозвучал удивительно мягко, и от этого внутри у Танджиро что-то неприятно дрогнуло. Он хотел ответить сразу, уверенно, но вместо этого лишь отвёл взгляд в сторону, туда, где между деревьев мелькал свет фонарей. — Да… наверное. Санеми, до этого молчавший всю дорогу, раздражённо цыкнул языком. — “Наверное”, — повторил он с явным недовольством. — Ты сейчас выглядишь так, будто готов снова броситься к нему при первой возможности. Танджиро вздрогнул от этих слов, но ничего не ответил. И именно это заставило Санеми нахмуриться ещё сильнее. — Чёрт… — тихо выдохнул он, проводя рукой по волосам. — Это всё плохо закончится. Никто не стал с ним спорить. Потому что где-то глубоко внутри каждый из них понимал — он, возможно, прав. Когда впереди наконец показался дом семьи Камадо, шаги компании невольно замедлились, будто никому не хотелось разрушать эту странную, хрупкую ночь окончательным прощанием. Тёплый свет в окнах казался слишком обычным после всего произошедшего, почти чужим на фоне воспоминаний о громком смехе, сигаретном дыме и красных глазах, в которых Танджиро утонул снова, стоило лишь увидеть их. Они остановились у ворот, и тишина на несколько секунд повисла между ними снова. Зеницу первым неловко переступил с ноги на ногу. — Ну… эм… — начал он, явно не зная, как вообще заканчивать такой вечер. — Мы тогда… это… пойдём? Иноске тут же ткнул его локтем в бок. — Хорошо сказал. — Да заткнись ты! Танджиро невольно тихо улыбнулся, глядя на них, и от этой улыбки у Незуко внутри немного потеплело — впервые за весь вечер он выглядел не потерянным, а живым. — Спасибо, что пошли со мной, — тихо сказал Танджиро, переводя взгляд с одного на другого. — Правда. — Ага… — пробормотал Зеницу, сразу отворачиваясь. — Не оставлять же тебя одного в такой ситуации… — Мы бы всё равно пошли, — буркнул Иноске, скрещивая руки на груди. — Кто-то же должен был следить, чтобы ты не натворил глупостей. Санеми тихо хмыкнул. — Не помогло. — Санеми, — негромко произнёс Гию, бросив на него предупреждающий взгляд. Тот только раздражённо отвёл глаза в сторону, но спорить не стал. Танджиро медленно выдохнул, а затем чуть склонился вперёд в коротком, вежливом поклоне перед Гию и Санеми, и этот жест неожиданно выглядел таким искренним и тихим, что даже Санеми на мгновение растерялся. — Спасибо вам, — произнёс Танджиро уже совсем тихо. Гию лишь едва заметно кивнул. — Иди отдыхай. А Санеми после короткой паузы всё-таки буркнул: — И не вздумай всю ночь реветь из-за него. От этих слов у Танджиро моментально вспыхнули уши, а Зеницу с Иноске одновременно уставились на Санеми так, будто тот только что пнул котёнка. — Чё вылупились? — огрызнулся он, хотя в голосе уже не было прежней жёсткости. Незуко тихо вздохнула и мягко подтолкнула брата к дому. Ночь продолжала давить своей прохладой и тишиной, но теперь, стоя у дверей собственного дома, Танджиро вдруг понял, что внутри него всё ещё живёт то самое тепло, оставшееся после чужих объятий. И избавиться от него он уже не сможет. Дом встретил их сонной тишиной и мягким жёлтым светом, льющимся из кухни в тёмный коридор. После шумного караоке, громкого смеха Доумы, сигаретного дыма и чужих прикосновений эта домашняя тишина казалась почти нереальной, будто они вошли не в собственный дом, а в совершенно другой мир, где всё ещё существовали спокойствие, порядок и обычная жизнь. Танджиро открыл дверь осторожно, стараясь не шуметь, но уже в следующую секунду понял — их всё равно ждали. Киэ Камадо сидела за столом с давно остывшей чашкой чая в руках и сразу подняла взгляд на детей. Она не выглядела сердитой, не повышала голос и не задавала резких вопросов, но именно это спокойствие почему-то заставило Танджиро напрячься сильнее, чем любой возможный упрёк. Незуко почти сразу отвела глаза и начала торопливо снимать обувь, будто надеялась стать незаметной, а Танджиро почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось под внимательным материнским взглядом. — Поздно, — тихо произнесла Киэ, и это простое слово прозвучало удивительно тяжело в пустом доме. Танджиро слишком быстро кивнул и почти сразу заговорил, будто боялся, что если замолчит хоть на секунду, то случайно выдаст всё, что происходило этой ночью на самом деле. — Мы немного задержались, — поспешно сказал он, проходя внутрь. — Ходили с друзьями в караоке и… не заметили время. Незуко едва заметно дёрнулась от того, насколько натянуто это прозвучало. Киэ медленно поставила чашку на стол и внимательно посмотрела сначала на сына, потом на дочь, словно пыталась собрать картину из мельчайших деталей: красных от усталости глаз, запаха сигарет, осевшего на одежде, напряжённых движений и слишком осторожных взглядов. — В караоке, значит, — спокойно повторила она. — Да, — быстро подтвердил Танджиро. — Просто давно собирались выбраться все вместе. — И поэтому вы пришли домой почти ночью? Он замер на секунду, будто вопрос оказался сложнее, чем должен был быть. — Ну… да. Так получилось. Киэ несколько секунд молчала, и это молчание давило сильнее любых слов. Она слишком хорошо знала своего сына, чтобы не заметить, как быстро он отвечает, как избегает прямого взгляда и как напряжены его плечи. Потом она медленно поднялась из-за стола и подошла ближе. Танджиро невольно задержал дыхание, когда она остановилась прямо перед ним. — От тебя пахнет сигаретами, — тихо сказала Киэ. Он тут же отвёл взгляд. — Это не мои… — Я не сказала, что ты курил. После этих слов Танджиро окончательно растерялся. Незуко неловко переступила с ноги на ногу, чувствуя, как напряжение становится почти ощутимым. Киэ смотрела на сына долго и внимательно, и под этим взглядом ему вдруг стало почти стыдно не за саму ложь, а за то, насколько сильно он хотел скрыть от неё человека, о котором сейчас думал каждую секунду. Перед глазами снова всплыло лицо Мудзана — усталое, красивое, с растрёпанными чёрными волосами, с сигаретой между пальцев и этой тихой усмешкой, от которой внутри всё переворачивалось. «Он не помнит… но всё равно обнимал меня». От одной только этой мысли сердце болезненно сжалось. — Танджиро, — голос Киэ прозвучал неожиданно мягко, — что случилось? Именно этот спокойный тон оказался самым тяжёлым. Потому что кричать было бы легче. Он медленно выдохнул и заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё дрожало от усталости и эмоций. — Ничего, мам. Правда. Просто… вечер был долгий. Киэ чуть нахмурилась. — Ты выглядишь так, будто не спал несколько дней. — Всё нормально, — тихо повторил он. Она перевела взгляд на Незуко. — А ты почему молчишь? Незуко заметно смутилась. — Я… просто устала. Киэ вздохнула, будто понимала гораздо больше, чем они думали, но не хотела давить сильнее. — Хорошо, — наконец сказала она. — Идите отдыхать. Завтра школа. — Прости, что заставили волноваться, — тихо произнёс Танджиро. — Я всегда буду волноваться, — спокойно ответила Киэ. — Особенно когда мой сын возвращается домой с таким лицом. Он не нашёлся, что ответить, и только виновато опустил глаза. Киэ ещё несколько секунд смотрела на него, а затем мягко коснулась его плеча и ушла обратно на кухню, оставляя детей в этой странной, почти болезненной тишине. Ночь оказалась слишком короткой. Когда Танджиро проснулся, свет уже заполнил комнату, пробиваясь сквозь занавески яркими полосами, и от этого голова казалась тяжёлой и горячей. Он лежал неподвижно несколько секунд, не сразу понимая, где находится и почему всё тело ощущается таким разбитым, будто он вообще не спал. Веки были тяжёлыми, мысли путались, а сердце начинало биться быстрее ещё до того, как память окончательно вернулась. Мудзан. Этого оказалось достаточно, чтобы остатки сна исчезли моментально. Танджиро резко сел на кровати и тут же поморщился, прижимая ладонь ко лбу. Голова неприятно ныла, тело ломило от усталости, но внутри всё равно жило то самое тепло, от которого невозможно было избавиться. Он видел его. Настоящего. Живого. Смеющегося. И это ощущение теперь не отпускало ни на секунду. Перед глазами снова всплыл вчерашний вечер: сигаретный дым, чужие руки, тихий смех, холодные пальцы на его спине и голос Мудзана, звучащий совсем рядом. «Ты снова это делаешь…» Сердце тут же сбилось с ритма. Танджиро закрыл лицо руками и тяжело выдохнул, пытаясь успокоиться, но мысли продолжали возвращаться только к одному человеку. Даже сейчас, когда тело буквально умоляло его поспать ещё хоть немного, сознание цеплялось за воспоминания о Мудзане так отчаянно, будто боялось снова потерять его. — Почему ты всё равно так смотришь на меня?.. — едва слышно пробормотал он себе под нос. За дверью почти сразу раздался голос Незуко: — Танджиро! Ты опять уснул?! Он вздрогнул. — Я уже встал! — Ты это говорил десять минут назад! — Да иду я! Он начал собираться почти на автомате, медленно застёгивая рубашку дрожащими от недосыпа пальцами, но мысли всё равно упрямо возвращались к одному и тому же. Телефон лежал рядом с тетрадью уже почти половину урока, и Танджиро казалось, что он слышит его даже тогда, когда экран оставался чёрным и неподвижным. Всё вокруг постепенно превращалось в какой-то приглушённый шум: скрип мела по доске, шелест страниц, чужие голоса, тяжёлый вздох учителя, уставшего объяснять тему классу, который его почти не слушал. Но среди всего этого у Танджиро внутри было только одно имя. Оно будто отпечаталось под рёбрами, застряло в дыхании, смешалось с пульсом. Мудзан. После вчерашней ночи он не мог думать ни о чём другом. Он видел его. Уставшего, слегка пьяного, с сигаретным дымом на губах и усталым взглядом алых глаз, в которых всё равно было что-то пугающе живое. Перед глазами снова и снова всплывали детали, за которые сознание цеплялось особенно жадно: чёрные волнистые волосы, падающие на лицо, длинные пальцы с зажатой между ними сигаретой, тонкая тёмная родинка у ключицы, которую Танджиро случайно заметил, когда ворот рубашки Мудзана сполз ниже обычного. Тогда свет фонаря лёг на его кожу так мягко, что сердце болезненно сжалось. Он выглядел слишком красивым для человека, которого Танджиро когда-то потерял собственными руками. И хуже всего было то, что Мудзан не помнил. Эта мысль сидела внутри как осколок. Танджиро медленно опустил голову, чувствуя, как усталость снова давит на веки. Он почти не спал. Стоило закрыть глаза — и перед ним снова оказывались холодные ладони на его щеках, запах сигарет и алкоголя, тихий смех, которым Мудзан отвечал на шутки Доумы. — Ты опять не слушаешь, — пробормотал Зеницу, наклоняясь к нему через соседнюю парту. — Серьёзно, ты выглядишь так, будто сейчас просто растворишься. Танджиро вздрогнул и перевёл на него рассеянный взгляд. — Я слушаю. — Нихрена ты не слушаешь, — фыркнул Иноске, разворачиваясь к ним. — Ты с самого утра как мертвец. Даже страшно. — Иноске, — тихо шикнул Зеницу. — А что Иноске? Я прав. Несколько секунд Танджиро молчал, после чего слабо улыбнулся, хотя улыбка вышла слишком уставшей. — Просто… тяжёлая ночь была. Зеницу посмотрел на него долгим взглядом и вдруг заговорил намного тише: — Танджиро… отпусти его. Слова прозвучали неожиданно мягко, но от этого только больнее. Танджиро медленно сжал пальцы на краю парты. — Что?.. — Ты сам видел, — продолжил Зеницу, стараясь не смотреть ему в глаза. — Он тебя не помнит. А ты смотришь на него так, будто готов снова разрушиться, лишь бы он рядом стоял. Иноске нахмурился и неожиданно серьёзно кивнул. — Это уже ненормально выглядит. Ты будто дышать начинаешь только рядом с ним. Танджиро отвёл взгляд. Потому что они были правы. И потому что это было страшно. Но внутри всё равно теплилось что-то почти безумное, тёплое и упрямое: он не оттолкнул. Пальцы Танджиро дрогнули, когда он медленно взял телефон. Сердце тут же заколотилось быстрее. Он открыл переписку и несколько секунд просто смотрел на пустое поле для сообщения. Написал: «Можно встретиться сегодня?» Стер. Это слишком прямо. Снова написал: «Прости за вчера.» И снова удалил. Нет. Нет, не так. Он тяжело выдохнул и провёл пальцем по браслету на запястье. Тот словно сохранял остатки вчерашнего тепла, и от этого внутри снова что-то болезненно дрогнуло. Перед глазами вспыхнуло ещё одно воспоминание: как Мудзан стоял в дверях караоке, слегка сутулясь от усталости, и лениво курил, прикрыв глаза, будто каждая затяжка помогала ему удерживать голову ясной. Тогда Танджиро заметил, как красиво выделялись вены на его руках под холодным светом улицы, как напряжённо двигалась линия челюсти, когда он молчал. Господи. Он скучал по нему слишком сильно. Танджиро медленно вдохнул и всё-таки написал: «Давай встретимся. Пожалуйста.» Палец завис над кнопкой отправки. Несколько секунд и он нажал. Сердце ударило так сильно, что стало почти больно. — Танджиро?.. — тихо позвал Зеницу, заметив, как тот замер. Но в этот же момент телефон завибрировал. Слишком быстро. Танджиро резко уставился на экран. Сообщение пришло почти мгновенно. «Сегодня. После работы.» Ещё одно сообщение появилось следом. «У парка.» И почти сразу третье. «Не опаздывай.» Танджиро застыл. Что-то в этих коротких фразах заставило по спине пройти холод. — Эй, — нахмурился Зеницу. — Ты побледнел. Танджиро медленно поднял взгляд, и друзья сразу поняли: он уже не здесь, но говорить ему ничего не стали. Оставшаяся часть учебного дня превратилась для Танджиро в какое-то размытое, вязкое пространство, через которое он двигался будто не собственными ногами. Учитель что-то объяснял у доски, мел оставлял белые линии на тёмной поверхности, страницы учебников шелестели под руками одноклассников, кто-то тихо смеялся на последних партах, но всё это проходило мимо него, не задевая сознание. Он сидел неподвижно, подперев ладонью щёку, и смотрел куда-то в сторону окна, где медленно тянулись серые облака, подсвеченные тусклым вечерним солнцем. Ручка давно перестала двигаться по тетради, а строчки, написанные раньше, расплывались перед глазами. В голове снова и снова прокручивалось только одно — вечер. — Камадо. Он даже не сразу понял, что обращаются к нему. — Камадо Танджиро. Голос учителя прозвучал уже заметно жёстче, и только тогда Танджиро медленно поднял голову. — Ты собираешься записывать тему или мне подойти лично? Несколько человек тихо засмеялись. Танджиро вздрогнул и быстро выпрямился. — Простите. — Ты сегодня сам не свой, — нахмурился учитель, опираясь рукой на стол. — Если плохо себя чувствуешь — иди домой. Танджиро машинально качнул головой. — Нет, всё нормально. Но даже ему самому собственный голос показался слишком далёким. В памяти почему-то особенно отчётливо отпечаталась одна странная деталь: как вчера в ночном свете на шее Мудзана чуть заметно двигалась тень от распущенных волос, когда тот смеялся над очередной шуткой Доумы. Тогда он выглядел живым. Настоящим. И от воспоминания об этом внутри становилось одновременно теплее и страшнее. Потому что сегодня всё могло оказаться совсем иначе. Когда последний урок наконец закончился, Танджиро собрал вещи слишком быстро, будто боялся опоздать, даже несмотря на то, что до вечера ещё оставалось время. Он почти не попрощался с друзьями и всю дорогу домой чувствовал, как тревога медленно растёт где-то под рёбрами, смешиваясь с болезненным предвкушением. Дома было тихо. Танджиро быстро поднялся к себе в комнату и только закрыв дверь понял, насколько сильно дрожат руки. Он медленно выдохнул, бросил сумку на стул и застыл посреди комнаты, глядя на шкаф так, будто от выбора одежды сейчас зависело слишком многое. И, наверное, так и было. Он нервно провёл ладонью по волосам и открыл дверцу шкафа. Внутри всё выглядело привычно, но сегодня каждая вещь почему-то казалась неподходящей. Слишком простой. Слишком мятой. Слишком обычной. Танджиро раздражённо прикрыл глаза. — Господи… Он тихо усмехнулся сам себе, но смех вышел нервным. Это была просто встреча. Просто разговор. Так почему сердце колотилось так, будто он идёт на что-то, после чего уже не сможет вернуться назад? Он несколько раз менял рубашку, подолгу смотрел в зеркало, поправляя волосы, и каждый раз отворачивался слишком быстро, потому что в голове тут же всплывал образ Мудзана — высокий силуэт в чёрной одежде, тяжёлый взгляд алых глаз, холодное выражение лица. И рядом с этим образом сам Танджиро казался себе слишком растерянным. Когда он наконец спустился вниз, Киэ Камадо уже стояла на кухне. Она подняла голову сразу, как только услышала шаги сына, и её взгляд моментально стал внимательнее. Слишком внимательным. Танджиро едва заметно напрягся. — Ты куда-то уходишь? — спокойно спросила она. — В библиотеку, — слишком быстро ответил он, даже не остановившись толком. — Нам задали прочитать несколько книг. Он говорил торопливо. Почти на одном дыхании, и даже не смотрел ей в глаза. Киэ медленно вытерла руки полотенцем и несколько секунд просто молчала, наблюдая за ним. От этого взгляда Танджиро стало не по себе. — Вечером? — тихо уточнила она. — Да… там сейчас спокойнее. Ложь прозвучала ужасно. Он сам это понял. Киэ слегка нахмурилась, и в её лице появилась та самая настороженность, которую дети замечают у матерей раньше любых слов. — Танджиро. Он замер уже у двери. — Да? — Ты в последнее время выглядишь так, будто всё время где-то не здесь. Танджиро сжал пальцы на ремне сумки. — Мам, всё хорошо. — Ты это слишком часто говоришь. После этих слов повисла тишина. Танджиро всё-таки заставил себя улыбнуться, пусть и слабо. — Я скоро вернусь. И почти сразу вышел из дома. Киэ ещё долго смотрела на закрывшуюся дверь. А когда спустя время домой вернулась Незуко, устало снимая обувь у входа, она почти сразу почувствовала эту странную напряжённость, оставшуюся в воздухе. — А где Танджиро? — спросила она, заходя на кухню. Киэ медленно перевела на неё взгляд. — Сказал, что пошёл в библиотеку. Незуко застыла. Всего на секунду, но этого хватило, потому что внутри сразу что-то неприятно дрогнуло. Киэ ещё какое-то время стояла посреди кухни, задумчиво глядя в сторону двери, за которой совсем недавно исчез Танджиро. Чайник тихо шумел на плите, в доме пахло ужином и свежезаваренным чаем, всё выглядело привычно и спокойно, но материнское сердце слишком хорошо чувствовало, когда за обычными словами скрывается что-то большее. Она медленно опустилась на стул, сцепив пальцы между собой, и подняла взгляд на Незуко, которая всё ещё стояла у прохода, снимая школьную кофту. — Что происходит с твоим братом? Вопрос прозвучал спокойно. Незуко едва заметно напряглась. — В смысле?.. Киэ внимательно посмотрела на неё. — Он в последнее время постоянно где-то мыслями далеко. Возвращается поздно. Нервничает. Сегодня вообще будто убегал из дома. Незуко опустила глаза. Она прекрасно понимала, о чём говорит мать. Более того — сама чувствовала то же самое. После вчерашней ночи внутри поселилось какое-то странное беспокойство, которое невозможно было объяснить словами. Перед глазами всё ещё стояла та картина: грудь Мудзана, к которой Танджиро прижимался так доверчиво и отчаянно, будто наконец нашёл место, где ему позволено дышать. И это пугало. Потому что выглядело слишком настоящим. — Может… просто устал, — тихо сказала Незуко, хотя сама не поверила собственным словам. Киэ медленно вздохнула. — Незуко. Та подняла голову. — Я его мать. Не нужно делать вид, что всё нормально, если это не так. После этих слов повисла тишина. Незуко нервно сжала пальцы на рукаве кофты и отвела взгляд в сторону. — Он… просто встретил человека, которого давно искал. Киэ нахмурилась сильнее. — Какого человека? Незуко замерла лишь на мгновение. — Я не знаю, как объяснить. И это была почти правда. Потому что объяснить Мудзана действительно было невозможно. Объяснить, почему от одного его присутствия Танджиро начинал смотреть так, будто весь остальной мир переставал существовать — тоже. Киэ внимательно наблюдала за дочерью ещё несколько секунд, а потом тихо спросила: — Этот человек опасен? Незуко сразу подняла глаза. И не ответила. Этого молчания оказалось достаточно. Киэ медленно опустила взгляд на кружку с давно остывшим чаем. — Ясно… Незуко почувствовала, как внутри неприятно сжалось чувство вины. — Мам… — Иди отдыхать, — мягко перебила её Киэ. — Уже поздно. Незуко тихо кивнула и направилась к лестнице, но уже на середине пути остановилась, чувствуя, как мысли вновь возвращаются к брату. К его дрожащим рукам. К его взгляду вчера ночью. К тому, как он буквально оживал рядом с Мудзаном. Это не было нормально. Но почему-то казалось слишком важным, чтобы просто запретить ему это. Она медленно зашла в свою комнату и прикрыла дверь. Внутри было темно и тихо. Незуко устало села на кровать, обнимая колени руками, и долго смотрела в пол. А где-то в другом конце улицы Танджиро уже подходил к парку. Вечерний воздух был холоднее, чем вчера. После заката улицы быстро пустели, и только редкие машины проезжали по дороге, разбивая тишину коротким шумом шин. Сердце билось слишком быстро, пока он шёл знакомой дорогой между фонарями, чувствуя, как с каждым шагом внутри растёт тревога. Он заметил Мудзана почти сразу. И в первое мгновение даже замер. Потому что это был совсем не тот человек, которого он видел вчера ночью. Никакого ленивого смеха. Никакой пьяной расслабленности. Никакой тёплой хрипотцы в голосе. Мудзан стоял чуть в стороне от дорожки, возле ограды парка, и выглядел так, будто за одну ночь из него вытянули всё живое. Длинное чёрное пальто подчёркивало болезненную бледность кожи, волосы были чуть влажными и небрежно спадали на лицо, словно он совсем недавно умылся холодной водой, пытаясь прийти в себя. Под глазами залегли тёмные тени, а в пальцах медленно тлела сигарета. И даже рука, державшая её, едва заметно дрожала. Но хуже всего были глаза. Потому что он почти не смотрел на Танджиро. У Танджиро неприятно сжалось сердце. — Мудзан… Тот молча сделал затяжку. Дым медленно растворился в прохладном воздухе. — Ты пришёл. Голос был тихим. Уставшим. И слишком пустым. Танджиро остановился напротив него, нервно сжимая пальцы в рукавах кофты. — Ты… плохо выглядишь. Мудзан коротко усмехнулся, но в этом не было ни капли веселья. — Спасибо. Очень воодушевляет. Танджиро сразу растерялся. — Я не это имел в виду… — Я понял. Снова тишина. Танджиро чувствовал её буквально физически. Вчера Мудзан сам тянул его ближе, смеялся, держал за плечи, касался так естественно, будто иначе и быть не могло. А сейчас между ними словно выросла холодная стена, и Танджиро совершенно не понимал, как её разрушить. Он осторожно сделал шаг ближе. — Ты… помнишь что-нибудь со вчерашнего дня? Мудзан медленно затянулся сигаретой и только потом ответил: — К сожалению. Танджиро вздрогнул от этой фразы. — К сожалению?.. Мудзан наконец поднял на него взгляд. И от этого взгляда внутри всё сжалось ещё сильнее. Потому что в нём была какая-то странная усталость. И злость. Не яркая, не открытая — тихая, глубоко спрятанная под кожей. — Ты всегда так смотришь на людей? — вдруг спросил он негромко. — Будто они для тебя что-то значат. Танджиро растерянно моргнул. — Что?.. Мудзан отвёл взгляд и медленно провёл ладонью по лицу. — Забудь. Сигарета снова дрогнула в его пальцах. И Танджиро впервые по-настоящему испугался, что вчерашний вечер мог ничего не изменить. Мудзан продолжал молчать, и это молчание постепенно начинало давить сильнее любых слов. Он стоял чуть боком к Танджиро, лениво опираясь плечом о холодную металлическую ограду парка, и медленно курил, будто цеплялся за этот дым как за единственную вещь, способную удержать мысли в порядке. Ветер едва заметно шевелил его тёмные волосы, влажные после недавнего душа, а свет фонаря падал на лицо так неровно, что тени под глазами казались ещё глубже. Он выглядел измученным. Не просто уставшим после бессонной ночи — будто внутри него происходило что-то, с чем он сам уже не справлялся. Танджиро стоял напротив и чувствовал, как внутри всё болезненно сжимается от этого чужого холода. Вчера Мудзан касался его так естественно, словно тело само помнило то, чего не помнил разум. Вчера он прижимал его к себе, позволял прятать лицо у себя на груди, гладил по спине медленными движениями, от которых хотелось закрыть глаза и забыть обо всём на свете. А сейчас между ними была эта дистанция. Натянутая. Почти болезненная. И хуже всего — Танджиро видел, что Мудзан сам не понимает, почему так злится. Он долго собирался с силами, прежде чем заговорить снова. — Я… хотел тебе кое-что рассказать. Мудзан ничего не ответил. Только медленно выдохнул дым в сторону и чуть сильнее сжал сигарету пальцами. Танджиро опустил взгляд. — Когда-то я очень сильно доверял одному человеку. Ветер прошёлся по пустой аллее, качнув тени деревьев. Мудзан всё ещё молчал. Но слушал. Это чувствовалось. — Он был… — Танджиро тихо усмехнулся себе под нос, будто сам испугался собственных мыслей. — Красивый. Очень. Иногда настолько, что смотреть было тяжело. У него были длинные чёрные волосы, и они всё время падали ему на лицо, особенно когда он раздражался… а ещё у него были красные глаза, такие странные, будто в них всегда что-то горело. И родинка на ключице. Голос начал дрожать, но он продолжил: — Я думал, что рядом с ним мне ничего не страшно. Что если он рядом — со мной ничего не случится. Мудзан медленно повернул голову в его сторону. Совсем немного. И Танджиро заметил, как его взгляд на мгновение задержался на браслете на чужом запястье. — А потом? — тихо спросил Мудзан. Танджиро сглотнул. — А потом я сделал ошибку. Слова дались тяжело. — Очень большую. Он сжал пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. — И потерял его доверие. Мудзан резко отвёл взгляд, будто эти слова задели что-то внутри слишком глубоко. Сигарета почти догорела до фильтра. Он раздражённо щёлкнул языком и достал новую, но зажигалка с первого раза не сработала. Потом ещё раз. И ещё. Пальцы дрожали заметнее. — Люди вообще странные существа, — вдруг произнёс он тихо, всё ещё пытаясь зажечь сигарету. — Сначала подпускают к себе, потом делают вид, что это ничего не значило. Танджиро поднял на него взгляд. — Это не так. — Да? Наконец вспыхнул огонёк зажигалки, на секунду осветив лицо Мудзана снизу. И в этот короткий миг он выглядел почти пугающе — бледный, с уставшими глазами и чем-то надломленным глубоко внутри. Он затянулся слишком резко. — Людям доверяешь — потом подыхаешь с чужим клинком в груди. Тишина обрушилась сразу. Мудзан застыл. Сигарета медленно тлела между его пальцев. Танджиро перестал дышать. Потому что эти слова прозвучали не как случайная фраза. Не как шутка. В них было что-то слишком настоящее. Слишком живое. И сам Мудзан это понял. Он медленно нахмурился, будто только сейчас услышал собственный голос. Потом резко прижал ладонь ко лбу. — Блять… Танджиро дёрнулся к нему почти мгновенно. — Мудзан?.. Тот отступил на шаг. Дыхание стало тяжелее. — Не подходи. Но голос прозвучал уже не жёстко. Скорее растерянно. Он зажмурился, и на несколько секунд на его лице появилось выражение такой боли, что у Танджиро внутри всё оборвалось. Будто память пыталась пробиться наружу кусками, слишком острыми, чтобы их выдержать. Перед глазами Мудзана вспыхнуло что-то рваное. Он резко открыл глаза и шумно выдохнул, будто вынырнул из-под воды. Сигарета выпала из пальцев на мокрый асфальт. — Какого хрена… — прохрипел он почти шёпотом. Танджиро смотрел на него так, будто сейчас развалится прямо здесь. — Ты… в порядке?.. Мудзан медленно поднял голову. И впервые за весь вечер посмотрел ему прямо в глаза. Он продолжал смотреть на него ещё несколько долгих секунд, и чем дольше длился этот взгляд, тем сильнее в воздухе ощущалось что-то неправильное. Не злость. Не ненависть. Скорее страх, который он сам пытался задавить внутри себя. Будто память, разбитая на острые осколки, внезапно начала двигаться под кожей, причиняя почти физическую боль. Он резко отвёл взгляд первым. Провёл ладонью по лицу, тяжело выдыхая, а потом нагнулся, поднимая упавшую сигарету только затем, чтобы раздражённо выбросить её в урну рядом. — Иди домой, — произнёс он глухо. Танджиро замер. Мудзан уже сделал шаг назад. — Сейчас. Голос стал жёстче. Так, будто он пытался оттолкнуть его раньше, чем случится что-то ещё. Танджиро нервно сжал пальцы. — Я не хочу уходить. — А я хочу, чтобы ты ушёл. Он ответил слишком быстро. Почти резко. И тут же поморщился, словно собственные слова ударили его по вискам. Пальцы снова коснулись лба, дыхание сбилось. Танджиро видел, как напряжены его плечи под чёрным пальто, как дрожит челюсть, будто Мудзан с трудом удерживает внутри что-то гораздо страшнее раздражения. — Мудзан… — Не надо сейчас произносить моё имя. Танджиро вздрогнул. Эта фраза прозвучала тихо, но внутри неё было столько усталости, что сердце болезненно сжалось. Мудзан отвернулся окончательно и пошёл вперёд по дорожке парка, быстрым шагом, почти не глядя по сторонам. Фонари скользили по его фигуре рваными полосами света, длинное тёмное пальто двигалось вместе с ветром, а сигаретный дым ещё какое-то время оставался висеть в холодном воздухе после него. Танджиро остался стоять лишь на мгновение. А потом пошёл следом. Сначала медленно. Но чем дальше Мудзан уходил, тем сильнее внутри поднималась паника. Та самая, старая, почти животная, от которой начинало ломить рёбра. Опять. Он снова исчезнет. Снова растворится. Снова оставит после себя только холод. — Не иди за мной, — бросил Мудзан, даже не оборачиваясь. Танджиро не остановился. Улицы становились всё тише. Магазины уже закрывались, редкие машины проезжали мимо, разбивая темноту фарами, а между ними продолжало висеть это странное расстояние — несколько шагов, которые никто не мог сократить. Мудзан достал новую сигарету уже на ходу. Щёлкнула зажигалка. Сколько раз уже? Пламя дрогнуло в его пальцах. Он раздражённо выругался себе под нос. — Ты всегда такой упрямый? — спросил он вдруг, остановившись возле пешеходного перехода. Танджиро поднял на него взгляд. — Только когда боюсь. Мудзан коротко усмехнулся, с неким безразличием. — И чего ты сейчас боишься? Танджиро ответил не сразу, потому что горло внезапно сжало слишком сильно. Потому что правда была слишком тяжёлой. Он сделал ещё один шаг ближе. Совсем тихо. — Я не уйду… потому что боюсь снова потерять тебя. Мудзан замер. Свет светофора медленно сменился с красного на зелёный, окрашивая его лицо тусклым холодным оттенком. Несколько секунд он просто стоял неподвижно, глядя куда-то мимо Танджиро, а потом медленно закрыл глаза. И тяжело выдохнул. Будто эти слова ударили точнее, чем всё остальное за вечер. — Не говори так, — произнёс он тихо. — Почему? Мудзан открыл глаза. И в них снова мелькнуло что-то рваное. Нечто слишком тёмное. Слишком голодное. — Потому что я не понимаю, какого чёрта чувствую, когда смотрю на тебя. От этого голоса по спине Танджиро пробежала дрожь. Мудзан снова пошёл вперёд, быстрее прежнего. Теперь уже почти явно пытаясь сбежать — не от Танджиро, а от самого себя. Но Танджиро всё равно следовал за ним через пустые улицы, мимо круглосуточных магазинов, мимо редких прохожих, пока наконец впереди не появился знакомый жилой дом. И сердце пропустило удар. Тот самый. Тот, возле которого они когда-то собирались в поисках него. Тот, куда он вчера так хотел остаться. Мудзан резко остановился возле входа в подъезд и наконец обернулся. — Хватит. Танджиро тоже остановился в нескольких шагах от него. Мудзан выглядел уже по-настоящему плохо. Под глазами тени стали темнее, дыхание — тяжелее, а в пальцах, сжимавших сигарету, появилась заметная дрожь. Волосы прилипли к вискам от холодного пота, и даже обычно спокойный взгляд теперь казался каким-то диким. Он смотрел на Танджиро так, будто ещё немного — и сорвётся. — Иди домой, — повторил он тише. — Сейчас. Но Танджиро лишь медленно покачал головой. И это окончательно что-то сломало внутри Мудзана. Подъезд встретил их вязкой тишиной. Старые лампы под потолком мигали через одну, отбрасывая на стены тусклый желтоватый свет, и от этого всё вокруг казалось каким-то нереальным, будто они оба давно вышли за пределы обычного разговора и теперь двигались куда-то гораздо глубже и опаснее. Мудзан молча поднялся по лестнице первым. Ни разу не обернулся. Танджиро шёл следом, слыша только тяжёлый стук собственного сердца и редкий скрип ступенек под чужими шагами. Чем ближе они подходили к квартире, тем сильнее внутри росло напряжение, которое невозможно было объяснить словами. Оно буквально висело в воздухе — густое, тёмное, почти осязаемое. Когда Мудзан наконец остановился возле двери, его пальцы не сразу попали ключом в замочную скважину. Он раздражённо выдохнул. Снова попытался. Ключ повернулся лишь с третьего раза. Танджиро заметил, как дрожит его рука и как тяжело поднимаются плечи при каждом вдохе. Дверь открылась. Замок двери щёлкнул слишком громко в тишине квартиры — звук окончательности, приговора. Танджиро стоял в прихожей, ещё держа в ладонях ключи, которые вдруг стали невыносимо тяжёлыми. За спиной остался мир — улицы, шум, друзья, чьи голоса всё ещё звенели в ушах: «Ты сошёл с ума», «Он монстр», «Беги, пока можешь». Он не побежал. — Уходи, — сказал Мудзан, и его голос был странно ровным, почти безучастным. Он стоял у окна, спиной к двери, но Танджиро чувствовал на себе его взгляд — ощущение, знакомое за долгую жизнь, за много смертей. — Последний раз прошу. Танджиро не ответил. Не мог. Горло сжало от слов, которые копились внутри с того момента, как он самоотверженно, трусливо отвернулся в прошлый раз. Он помнил всё — и дым костра, и запах крови на снегу, и холод рук, которое принадлежало этому человеку в прошлой жизни, и в этой. Помнил, как сам разрушил это, поддавшись чужим страхам, чужим предрассудкам. Мудзан повернулся. Глаза его были неправильными — не человеческими. Красные, с вертикальными зрачками, дикие и голодные, они высекли в полумраке комнаты два острых луча света. В них не было узнавания, не было памяти о тех утрах, когда они просыпались вместе, когда Танджиро касался его щеки, называя по имени, которое никто другой не знал. В них была только жажда — неумолимая, звериная. И всё же Танджиро стоял. Не шевелясь. Даже когда тишина между ними затянулась до боли, до щелчка, который должен был разорвать реальность. Мудзан двигался быстро — слишком быстро для человека. Один миг он был у окна, следующий — уже над ним, запах сладкой угрозы и дорогого одеколона ударил в лицо. Танджиро успел почувствовать холод стены у спины, прежде чем мир перевернулся, и он упал на пол, ударившись затылком о паркет. Звук эхом прокатился в пустой квартире. Боль была острой, но мимолётной — затмеваемой тем, что произошло дальше. Мудзан навис над ним, тяжёлый, неподвижный, как статуя из мрамора и ярости. Его пальцы — холодные, сильные — впились в плечи Танджиро, прижимая к полу с такой силой, что кости запели. Попытка пошевелиться, сделать хоть один вдох — тщетна. Он был заперт, пойман, подчинён. — Ты сам выбрал, — прошептал Мудзан, и в его голосе не было злобы — только усталость, какая-то чудовищная, вековая усталость. — Я предупредил. Его лицо склонилось ближе, и Танджиро увидел, как оскалились клыки — белые, острые, смертоносные. Он должен был бояться. Разум кричал о бегстве, инстинкты требовали выживания. Но когда остриё зубов коснулось его шеи, когда кожа натянулась под предвкушением укуса, Танджиро испытал не ужас — а странное, горькое облегчение. «Я заслужил это, — подумал он, закрывая глаза — Я разрушил нас. Я отвернулся. Пусть это будет моей ценой». Укус был болезненным — резким, глубоким, вторгающимся. Мудзан вонзил клыки в вену безжалостно, точно, с хирургической холодностью, и Танджиро застонал, содрогаясь под ним. Кровь уходила быстро, вытягиваясь из тела волнами тепла, и с ней уходила сила. Темнота краями заползала в зрение, мир качнулся. Но страха — того самого, ледяного, животного — не было. Страха потери, да. Страха смерти — нет. Танджиро, задыхаясь, поднял руку и слабо, как прощение, как мольба, положил ладонь на затылок Мудзана. Волосы были шёлковыми, прохладными, такими же, какими он их помнил — в этой жизни, в счастливых часах, когда этот демон, этот человек, этот бог и чудовище принадлежал ему, и он принадлежал ему. — Прости... — выдохнул он, и голос его был едва слышен, размыт болью и кровью. — Я... вернулся... Мудзан замер над ним, глотая жизнь, прижимая его к холодному полу своим весом, своей волей, своей непреклонной тенью. Он не отпускал, не давал пошевелиться, не давал уйти — и Танджиро, теряя сознание, чувствовал под собой не паркет, а бездну, в которую он сам себя толкнул, и теперь — теперь он был готов утонуть в ней, лишь бы только не расстаться с этим присутствием снова. Пусть даже ценой крови. Пусть даже ценой себя. Мудзан оторвался от шеи резко, будто сам себя отбросил — кровь, тёмная и живая, стекла по подбородку, капала на пол рядом с бледным лицом Танджиро. Он сидел на корточках, тяжело дыша, ладони упёрты в паркет по обе стороны от головы обмякшего тела. В комнате пахло железом и сладостью — запахом поглощённой жизни. И тогда — как удар тока сквозь виски — рвануло памятью. — Ты пахнешь солнцем, — чей-то смех, тёплый, невозможно знакомый, отзывающийся эхом в пустоте черепа. Мудзан застонал, схватившись за голову. Не было — не должно было быть ничего, кроме холода и инстинкта. Но вот он — образ: руки, сжимающие его пальцы в темноте; шёпот в подушку, как будто секреты, доверенные только ночи; запах древесного угля и мягкости, которую он не заслуживал, не помнил, но узнавал мускульной памятью, клеточной тоской. — Нет, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, но голос его дрогнул. Ещё удар — острая боль в висках, словно кто-то вонзал иглы в мозг. Он видел глаза — эти же самые гранатовые глаза, но смеющиеся, живые, смотрящие на него с любовью, которая казалась невозможной, абсурдной. Он видел себя, целующего эти веки. Видел, как уходит, разбивая что-то хрупкое, что держалось на честном слове. Танджиро лежал под ним всё более бледным — кожа приобрела оттенок воскового фарфора, губы посинели, грудь едва заметно поднималась. Он умирал. В его венах оставалось так мало крови, что пульс был едва ощутим. Мудзан склонился ближе, и его лицо исказило нечто среднее между яростью и отчаянием. Вены на висках вздулись тёмными змеями, прокладывая путь сквозь мраморную кожу; зрачки, ещё секунду назад широкие от жажды, сжались до вертикальных щелей, пылающих внутренним огнём. — Люди... — прорычал он, и голос его был низким, ломающимся от боли и чужих воспоминаний, что пытались прорваться сквозь барьер забвения. — Вы... всегда... виноваты сами. Он схватил Танджиро за воротник, подтянул его к себе, но тело было тяжёлым, безвольным, как тряпичная кукла. — Сами навлекаете беду, — шептал он уже сквозь стиснутую челюсть, каждое слово даваясь с трудом, словно он боролся с самим собой за право говорить. — Не думаете... о последствиях... приходите... когда уже поздно... Голова раскалывалась. Он видел их — в кафе, в постели, в ссорах и примирениях. Видел, как этот человек уходил, разрывая связь, которую, оказывается, они оба считали вечной. И теперь — он вернулся, чтобы умереть в его руках? Танджиро, едва дыша, поднял руку. Движение было медленным, дрожащим, стоившим ему последних капель сознания. Его пальцы, холодные как лёд, коснулись запястья Мудзана — того самого места, где когда-то билась пульс, которую он знал лучше своей собственной. — Прости... — выдохнул Танджиро, и звук был едва уловим, последним теплом уходящей жизни. Мудзан замер. Взгляд его — дикий, красный, полный хаоса чужих чувств и собственной ярости — расфокусировался. Он смотрел не на Танджиро, а сквозь него, словно видя призраков, которые стояли за его спиной: их общее прошлое, их общие ошибки, ту невыносимую правду, что Танджиро сам — просил его уйти, оттолкнул, уничтожил, не понимая о том, что теряет. Под ним Танджиро становился всё более бледным, словно растворяясь в полумраке комнаты. Его глаза — те самые глаза, которые Мудзан теперь узнавал с ужасом и тоской — медленно закрылись. Ресницы коснулись скулы, оставляя на коже тени, похожие на следы пепла. Он умирал. И Мудзан всё ещё нависал над ним, застывший в позе хищника, который схватил добычу и вдруг обнаружил, что держит в когтях не пищу, а часть собственной души, которую он же сам вырвал и выбросил, не помня, зачем. — Ты... — прошептал Мудзан в пустоту, и его голос звучал потерянно, как эхо в пустой часовне. Но ответа не было. Только тишина, тяжёлая, как гробовая плита, и холодное тело под ним, которое он сам обрек на эту смерть, сам пригласил в свой дом, сам предупредил — и сам не отпустил. Паника пришла не волной — а обвалом, сбросив с внутренних уступов всё, что он считал незыблемым. Мудзан вдруг почувствовал, как бьётся его собственное сердце — удар за ударом, дико, отчаянно, так, как не билось уже много сотен лет. Это было чужое, человеческое ощущение: страх потери, страх сделанного необратимого. — Нет, — выдохнул он, и голос его прозвучал чужим, тонким, почти детским. Он рухнул на колени, хватая безвольное тело за плечи, притягивая к себе с такой силой, что пальцы вонзились в мягкую ткань. Лицо Танджиро откинулось назад — бледное, бездыханное, с закрытыми глазами, которые больше не смотрели. Веки, которые он помнил теперь — о, как он помнил! — трепетавшими под его поцелуями, лежали неподвижно, словно запечатанные воском. Мудзан прижал его к себе, зарывшись лицом в мокрые от крови волосы, и вдохнул — солнце. Древесный уголь. Тот самый запах, который он не мог забыть, потому что он был выжжен в самой глубине того, что осталось от его души. — Не смей, — прошептал он в макушку, чувствуя, как дрожат его собственные руки. — Не смей, слышишь? Но злость — та, что всё ещё кипела где-то внизу, в корнях — была бессильна перед этим холодом. Он злился. Он злился на то, что Танджиро ушёл, на то, что вернулся, на то, что заставил вспомнить. Но эта ярость была ничем по сравнению с ужасом, что сейчас — сейчас, когда он наконец-то вспомнил, кто этот человек — он может потерять его окончательно. Не от расставания, которое можно пережить. А от собственных рук. Мудзан нащупывал шею, пальцы скользнули по липкой крови, нашли ямку под челюстью — и там, едва ощутимый, пульс бился, тихий, предательски слабый, но живой. — Есть, — выдохнул он, и это слово прозвучало как молитва. Он подхватил Танджиро на руки — лёгкого, невесомого, словного пепел и перьев — и понёс через комнату, беспечно сбивая стул, не замечая, как капли крови оставляли след на паркете. Кровать в спальне поглотила их обоих, когда Мудзан, не разжимая объятий, опустился на край, усаживая бездыханное тело на простыни. Он рвал на себе рубашку — дорогую, шёлковую, теперь испорченную — выдирая полосы ткани дрожащими руками. Паника давила виски, заставляла сердце колотиться в горле, но он действовал методично, автоматически, словно выполняя древний ритуал спасения. Прижал ткань к шее — к двум точным отверстиям, из которых всё ещё сочилась жизнь — и давил, давил, пока белая шёлк не пропитался алой. Бинты. Нужны бинты. Он оставил Танджиро на мгновение — одно мгновение, которое длилось вечность — и вернулся с медицинской коробкой, разбросав содержимое по полу. Перевязка была корявой, неумелой, он, который в этой жизни спасал людей, который в прошлом никогда не заботился о ранах других, путал концы, срывал, начинал заново, пока шея не оказалась замотана в белый плен, скрывающий следы его греха. И тогда он сел рядом, взял холодные руки Танджиро в свои — они были такими бледными против его кожи, такими безжизненными — и сжал их, сжал так, словно мог передать через ладони своё тепло, свою силу, свою ненужную бессмертную жизнь. — Открой глаза, — прошептал он, склоняясь над ним, и в его голосе теперь не было ни приказа, ни ярости. Только мольба, сырость, человечность, которую он считал давно утраченной. — Пожалуйста. Просто... открой. Он смотрел на закрытые веки, на ресницы, на тот самый нос, который он целовал в порыве нежности, которую теперь вспомнил. На губы, произносившие его имя не с трепетом раба, а с теплотой равного. На всё это, что могло исчезнуть, потому что он — он — был слишком глуп, слишком горд, слишком сломан, чтобы признать, что любит, что помнит, что простил бы всё, если бы только этот человек остался. — Я злюсь на тебя, — признался он, прижимая руки Танджиро к своей щеке, и слёзы — слёзы, которые не лились веками — жгли глаза. — Я так злюсь. Ты ушёл. Ты бросил меня. Но не так... не через это. Не навсегда. Он целовал пальцы, холодные и безжизненные, тер их, грел своим дыханием. — Взгляни на меня, — умолял он, и его голос ломался, разрывался на части. — Как раньше. С любовью. Я помню теперь... я всё помню. Ты же видел меня. Ты всегда видел. Открой глаза и посмотри... пожалуйста. Посмотри на меня снова. Тишина отвечала ему пустотой. Танджиро лежал неподвижно, дыша едва заметно, бледный как мрамор, а Мудзан — вековое чудовище, повелитель демонов, разрушитель тысяч жизней — сидел, согнувшись над ним, держа его руки в своих, как будто это был якорь, последняя нить, связывающая его с тем, что могло бы быть счастьем, если бы он только не был таким проклятым. — Не умирай, — прошептал он в темноту. — Не заставляй меня быть виноватым в этом тоже. Сначала он почувствовал это едва заметно — едва ощутимое движение грудной клетки под его ладонью, которое стало чуть глубже, чуть увереннее. Не ровное, не сильное — но другое. Не уходящее. Мудзан замер, прислушиваясь к тишине комнаты, и там, в паузах между своими собственными судорожными вдохами, он услышал его — тихое, прерывистое, но живое дыхание Танджиро. — Вот так, — прошептал он, и слова были сырыми, облегчением, которое он не заслужил, но которое пронзило его, как свет сквозь толщу воды. Танджиро всё ещё был бледным — кожа имела оттенок фарфорового блюдца, оставленного в снегу, и холодным. Тот холод, что исходил от него, пугал больше, чем собственная температура тела Мудзана, всегда ледяного, всегда мёртвого. Но сейчас, в этом холоде, была вина. И страх. Мудзан снял остатки порванной рубашки — она упала на пол беззвучным призраком — и, не раздумывая, залез под одеяло, которое ещё сохраняло слабое тепло человеческого тела. Он придвинулся вплотную, притянул Танджиро к себе, укладывая его голову на свою грудь, обвив руками талию, запутывая ноги в его ноги — поза, в которой они засыпали сотни раз, в прошлой жизни, в тех часах, что он теперь вспомнил с яростью благодарности и боли. Его тело было холодным — всегда было, всегда будет — но он прижимался с такой силой, с такой тоской передать хоть что-то, что стиснул мышцы до боли, пытаясь согреть пустотой своей плоти, заставить кровь течь быстрее в чужих венах силой одного лишь желания. — Грейся, — прошептал он в макушку, чувствуя, как волосы цепляются за его губы. — Бери всё, что есть. Я отдам. Он не отрывал взгляда. Не мог. Глаза его — уже не демонические, не красные, а просто тёмные, человеческие, растрёпанные — были прикованы к лицу Танджиро, высматривая каждое движение, каждый намёк на пробуждение. Он следил за тем, как дрожат ресницы при каждом выдохе, как слегка приоткрываются безжизненные губы, принимая воздух. И тогда — слёзы. Они пришли не постепенно, а обвалом, прорывом, которого он не мог остановить. Крупные, горячие — невозможно горячие для его холодной плоти — они катились по щекам, собирались на подбородке, падали. Мудзан приподнялся на локте, нависая над Танджиро, чтобы ещё раз, ещё сотню раз увидеть его лицо, убедиться, что оно здесь, что оно дышит, что оно — его. Слёза капали на скулы, на закрытые веки, на губы, которые — о чудо, для демонического сердца! — начали розоветь, словно весенние бутоны под снегом, пробивающиеся сквозь белое оцепенение. Маленький розовый оттенок, разливающийся от центра к краям, обещание жизни, возвращающейся туда, где её не ждали. Мудзан протянул руку, дрожащую, неверящую, и коснулся этих губ кончиками пальцев — осторожно, как будто это было стекло, которое разобьётся от громкого звука, как будто это была мечта, которую он не заслужил, но которая, невозможно, сбывалась. В коридоре зазвонил телефон — резкий, чужеродный, вторгающийся в их тишину. Он лежал где-то у двери, выпавший из кармана, когда Мудзан набрасывался, уже не помнит какой раз, уже не важно. Звон был настойчивым, сердитым, требующим внимания этого мира, который ждал Танджиро — друзья, семья, жизнь, которую он мог бы потерять сейчас, в этой комнате, в этих руках. Мудзан не пошёл. Он не оторвал взгляда от лица, которое начинало оживать, от губ, которые розовели, от груди, которая поднималась и опускалась под его ладонью. Пусть звонит. Пусть весь мир рушится за дверью, пусть придут те, кто отбирал его у него в прошлый раз — он не двинется. Не отпустит. — Я здесь, — прошептал он, и слёзы продолжали падать, оставляя мокрые следы на бледной коже Танджиро, словно крещение, примирение, обещание. — Я не уйду. Открой глаза. Только открой... и я отдам тебе всё. Всё, что осталось. Телефон звонил, злился, молчал, и звонил снова. А Мудзан лежал, прижимая к себе тело, которое начинало теплеть, и ждал, и молился тому, во что не верил, и любил так сильно, что это было уже не боль, а второе дыхание, рождённое из отчаяния. Время перестало существовать где-то между полуночным звоном телефона и первыми лучами. Комната погрузилась в ту глубокую, вязкую тишину, которая бывает только в часах, когда город замирает, засыпая окончательно, и мир сжимается до размеров кровати, до тепла чужого тела, до звука дыхания. Телефон надрывался в коридоре — злой, неутомимый, истеричный — но Мудзан не шевелился. Он лежал, вросший в матрас, в простыни, в тень Танджиро, который дышал теперь громче, увереннее, каждый вдох наполняя комнату доказательством своего упрямого существования. Демон знал, что там, за дверью, кто-то бьётся в панике — друзья, те самые, что отбирали его у него в прошлый раз, те, чьи голоса звучали в ушах Танджиро, когда тот уходил. Сейчас они пришли, чувствуя неладное, принюхиваясь к беде, стуча в дверь всё настойчивее, зовя его имя через стену. Мудзан не пошёл. Он не повернул головы, когда раздался стук — сначала осторожный, потом громкий, отчаянный. Не дернулся, когда послышались голоса — тихие, напряжённые, проникающие сквозь древесину и тишину: «Танджиро?», «Ты там?», «Открой!» — слова, разбивающиеся о его спину, как дождь о камень. Вместо этого он смотрел в окно. Луна стояла высоко, полная, беспросветно белая, льющая серебро на паркет, на края одеяла, на волосы Танджиро, делая их жидким металлом. Мудзан следил за ней, за её неторопливым путешествием по небу, и считал вдохи под своей рукой — один, два, три — каждый из них дар, каждый — победа над тьмой, которую он сам выпустил. Тишина была абсолютной внутри комнаты, поглощающей всё: стук в двери, тревогу чужих сердец, саму возможность будущего без этого момента. Остались только они — два тела, одно холодное, другое оживающее, слипшиеся в позе, которая была и приговором, и спасением. Дыхание Танджиро стало ровным, глубоким, океанским — волна за волной наполняя комнату жизнью, которую Мудзан готов был слушать вечно, до истирания ушей, до самой последней ночи мира. Часы шли, небо за окном менялось — луна катилась к западу, уступая место первому сомнительному свету, серому и розовому, что ползло с востока, крадучись за шторы, окрашивая тьму в цвета предрассветной тоски. Мудзан видел, как небо становится прозрачным, как звёзды гаснут один за другим, уступая дорогу дню, который он не заслужил, но который, невозможно, наступал. И только когда за окном проступили контуры крыш, когда птицы начали пробовать голоса в тишине, когда Танджиро, прижатый к нему, сделал глубокий, спокойный вдох — не судорожный, не агональный, а просто сонный — только тогда Мудзан сомкнул веки. Они были тяжёлыми, облепленными солью высохших слёз, песком бессонницы и страха. Но он не отпустил. Руки его оставались стальными кольцами вокруг талии Танджиро, ноги запутаны в его ноги, голова зарыта в шею, где бился уже сильный, упрямый пульс. Он засыпал, впервые за столетия засыпал, держа в объятиях человека, которого чуть не убил, которого теперь не отпустил бы ни за что. Его завтра не наступит без этого завтра. Он знал это с абсолютной, чудовищной ясностью — если Танджиро не откроет глаза, если тот первый вдох рассвета не встретит его взглядом, если эта рука, лежащая на его груди, не сожмётся в ответ на его прикосновение — то время остановится. Мир остановится. Солнце взойдёт для пустых комнат и пустых улиц, потому что смысл, центр, сердце его бессмертия — вот здесь, в этом дыхании, в этом хрупком, невозможном, прощённом мгновении. И он уснул. Впервые за века — уснул, как человек, доверившись тьме, доверившись рассвету, доверившись руке, которая дрогнула в его объятиях, и голосу, который прошептал, едва ощутимо, в первых лучах солнца: — Я здесь... А за дверью все наконец замолкло.