Билет из Кале

      Капитан Фицджеральд не стал расспрашивать Генри о том, как прошла вылазка, а сразу отправил его в батальонный медпункт. Родди захотел проводить туда лейтенанта.              — Нет, с вами будет отдельный и очень неприятный для вас разговор, — ответил Монашу «Фиц».              Он стоял недалеко от стола в «штабе» Генри. Капитан прибежал туда, стоило ему только узнать, что разведчики вернулись. Генри отправил к «Фицу» своего вестового.              Кроме двух офицеров и Монаша, в комнатушке собрались все остальные разведчики, все такие же жутко измотанные, помятые, сонные, грязные, как Браун с Родди. На их фоне сержант Хендри, выглядевший на их фоне прямо-таки свежим и одетым с иголочки, казался гостем из другого мира.              Капитан взглянул на Блэра.              — Лейтенанта сопроводите вы.              — Капрал вам… всё доложит, — тихо проговорил Генри, вставая со стула. Чарли подхватил его под руку и помог ему подняться.              — Докладывайте, капрал. Присаживайтесь, — сказал Джеймсону «Фиц».              Блэр взял со стола сумку Генри. Вдвоём они потащились к выходу.              — Спасибо вам, сэр, — поблагодарил Брауна Родди, подойдя к нему. — До встречи на том берегу.              — До встречи, Родди, — ответил Браун.              Снаружи он услышал громкий вой самолётов, который доносился откуда-то издалека.              — Везёт вам, сэр, — сказал державший Генри за туловище Блэр.              — Мне? Везёт?              — Так точно, сэр. Вас заберут отсюда уже сегодня.              — Действительно, — неживым голосом ответил Браун.              — Повезёт, если «гунны» не полезут на наш участок. Хватит нам на сегодня приключений.              Генри словно засыпал на ходу. Глаза его закрывались, он видел лишь размытые фигуры невысоких французских домиков и уличных фонарей. Всё будто окутало туманом.              — Как думаете, сэр, что теперь будет с Родди? — поинтересовался Чарли.              — А? — переспросил Генри.              Блэр повторил свой вопрос. Лейтенант ответил не сразу: он, наверное, полминуты пытался понять, что ему вообще сказал Чарли.              — Не знаю, — наконец выдавил Браун.              — Вряд ли Фиц отдаст Родди под трибунал. Он всё-таки дотянул вас обратно. Вот же суеверный болван! — Блэр усмехнулся. — А курп наш хорош. Без дураков. Я думал, он разворчится и бросит нас с вами. Курп меня удивил, честное слово.              На входе в медпункт Генри и Чарли расстались.              — Увидимся в Англии, сэр, — сказал напоследок Блэр. — Быстрее бы нас всех отсюда уже забрали.              Всю дорогу из медпункта в полевой госпиталь Генри боролся со сном и желанием облокотиться на зелёную стену, сидя в медицинском фургоне. Он наклонился вниз. Раненая рука лейтенанта легла на его ноги. Полузакрытыми глазами Браун смотрели в пол, видя свои грязные брюки и рифлёное железо фургона. «Чуть-чуть уже, сейчас приедем», — как заклинание повторял он про себя.              В полевом госпитале лейтенант сдался. Он оказался беззащитен перед своим желанием хотя бы немного поспать. И пока хирург вытаскивал пули и кусочки костей из его ран, Браун уснул. Сказались слабость, усталость и расслабляющее действие морфина.              Перед тем как провалиться в забытье, Генри впервые за несколько дней ощутил спокойствие и умиротворение. Он не чувствовал страха смерти, не тревожился за своих бойцов и не изнывал от ноющей боли. Генри словно перенёсся из полевого госпиталя в сражавшемся Кале в тёплую и уютную постель в своей квартире в лондонском Мэйфере, рядом с Гроссвенор-Сквер. Блаженство…              … Хирург вернул Генри обратно в госпиталь. Лейтенант учуял запахи спирта и крови. «Я тут? Проклятье. Хочу домой», — с бессильной злостью подумал Браун. Он спросил у хирурга, сколько времени заняла операция.              — Часа два, — ответил медик.              По дороге в гавань Генри всё так же боролся с желанием облокотиться на стенку медицинского фургона. Его не тянуло в сон, но бодрым он бы себя тоже не назвал. Прежняя слабость никуда не делась, она только стала сильнее. Голова Генри трещала от боли, что отдавалась в его висках частыми, крайне неприятными ударами невидимых молоточков.              «Кит справится. Он неплохо себя показал. Где идут бои?» — думал лейтенант, к которому вернулись его прежние страхи и тревоги. Браун слышал грохот орудийных выстрелов и разрывов снарядов где-то вдалеке.              Жилые районы рядом с гаванью Кале вовсю пылали. Выйдя из санитарного грузовика, Генри и другие раненные закашляли — улицы заволокла удушливая завеса дыма. Горький и едкий запах гари резал им нос.              Браун повернулся направо и обомлел. Несколько секунд он бездумно наблюдал за инфернальным заревом, точно сошедшим с полотен Иеронима Босха. Генри в жизни не видел ничего подобного, даже в Испании: целую полосу зданий пожирало огромное, просто необъятных размеров красно-оранжевое пожарище. Оно будто рвалось к небу, и дома в сравнении с ним казались миниатюрными, чуть ли не игрушечными.              — Господи! — ужаснулся Генри. На лбу у него выступили капли пота — не то жара, не то от страха.              — Уходим отсюда, сэр! — крикнул лейтенанту санитар, измождённого вида невысокий паренёк. Вместе с другим бойцом он держал носилки с раненым человеком. — Чего вы встали?! Хотите задохнуться?!              Браун опомнился и последовал за санитарами и тремя солдатами с перебинтованными руками и ногами к морскому вокзалу. Идти ему пришлось самому, превозмогая слабость. Лишь сейчас Генри заметил перед полоской пылающих домов дорогу.              Некогда помпезное здание вокзала выглядело сейчас изрядно потрёпанным. Часть перекрытия, как догадался Браун, разрушили немецкие авиабомбы. Он удивился тому, что башенка со шпилем уцелела. Повсюду валялось битое стекло и обломки стен. «Где же наши самолёты? Что за чертовщина тут творится?» — подумал в испуге Генри.              Санитары оставили раненых в просторном зале ожидания. На полу там лежали куски штукатурки. Большие и высокие окна наполовину закрывали заграждения из мешков с песком, лавок и стульев. На чём-то, что напоминало кровати, собранные из всей оставшейся вокзальной мебели, стонали тяжелораненые солдаты и офицеры. Далеко не всем хватило самодельных кроватей. Генри заметил людей, лежавших на расстеленных прямо на полу шинелях и одеялах. В воздухе витали клубы дыма, он проник в здание с улицы.              В зале ожидания прятались не только раненые, там столпились и безоружные, вполне чистые бойцы. Чуть правее них, в тёмном углу, лежали выложенные в ряд тела, накрытые всем, чем можно. Даже на расстоянии в пару десятков футов от них несло гнилью. От её кисловатого запаха лейтенанта затошнило.              — Генри! Эй! Генри Браун! Я тут!              Голос показался Генри знакомым. Среди раненых из другой партии ему попался на глаза Фрэнсис Бенинг. «Его ещё не эвакуировали?» — задумался Генри, подходя к раненому другу, лежавшему у стены на одеяле.              — Тебя тоже, — сказал Фрэнсис.              — Да, как видишь, — ответил Браун. — Почему тебя ещё не эвакуировали? Сколько времени уже прошло.              — Корабли не могут подойти к гавани. «Гунны» не дают, мать их. Сюда из Дувра ходят два дрифтера, они забирают раненых. Мне не хватило места. Рыбаки не могут забрать всех сразу.              Генри, стараясь не дышать, медленно опустился на одеяло рядом с Фрэнсисом, чтобы лучше его слышать. Голова лейтенанта закружилась так сильно, что ему показалось, будто зал вокзала закачался в разные стороны. Целой рукой он опёрся о холодный бетонный пол.              — Тут творится какое-то дерьмо, — прошипел Бенинг. — Тыловики лезли к рыбакам. Дескать, они должны их увезти, эти тут аж с утра ждут эвакуации. Оборзели уроды. Посмотри на них. Стоят тут, строят из себя страдальцев.              Фрэнсис указал рукой на безоружных солдат на противоположной стороне. Генри не почувствовал злости к ним и не мог осуждать этих бедолаг за то, что они хотели выбраться из сгоравшего в адском пламени Кале.              К хорошо слышной какофонии звуков боя прибавился дикое рычание поршневых двигателей.              — Твою мать! — выругался Бенинг. — Сейчас тут такое начнётся! «Гунны» опять прилетели! Держись, Генри!              — Ты уверен?! — спросил Браун. — Может, это наши?!              — Какие в задницу наши?! Они где-то хлестают проклятый чай!              Гул нарастал. У Генри оставалась ещё небольшая надежда на то, что Фрэнсис ошибался, пока не засвистели бомбы. «Нет! Только не в меня! Боже!» — взмолился про себя Браун, содрогаясь от страха всем телом. Он словно опять оказался в Испании.              Немецкие бомбардировщики тогда точно так же безнаказанно осыпали бомбами интербригадовцев и испанских республиканцев. Что летом тридцать седьмого, что сейчас мысли Генри и его положение ничем не отличались. Он снова оказался в полной и безраздельной власти коршунов люфтваффе. Браун всем сердцем ненавидел ситуации, когда от него ничего не зависело.              Авиабомбы падали недалеко от вокзала, едва ли не прямо за окнами. Настолько громкими были звуки их взрывов. С потолка посыпалась штукатурка. «Невыносимо! Убейте их к чёрту! — подумал Генри, закрывая голову правой рукой. — Сволочи! Только не в нас!» Гром взрывов заглушил свист упавших бомб, крики обезумевшего бойца и ругань Бенинга. Его лицо буквально перекосило от злобы.              Генри мучило ощущение, что каждая немецкая бомба летела прямо на него. Он невольно готовился к столкновению с ними, точно как со сброшенными сверху кирпичами. Ещё и его левое плечо очень не вовремя пронзила колющая боль — морфин перестал действовать. Лейтенант вскрикнул, однако его вопль потонул в грохоте рвущихся бомб. «Сколько можно?! Где наши лётчики?!» — разразился гневом Браун. Со временем его мысли упростились и свелись к одной короткой молитве: «Только не в меня!»       

***

      Вражеские бомбардировщики ещё не раз бомбили Кале. Постоянное напряжение, сильные переживания неимоверно измотали Генри. Он начал слишком туго соображать, порой у него темнело в глазах. Голова ужасно трещала от боли: взрывы бомб били по мозгу Брауна, подобно кувалде по наковальне. Его затылок ныл от боли.              — Держись меня, Генри. Не давай спуску тыловикам. Мы выберемся отсюда вместе, — проговорил Фрэнсис. — Эй, Генри, ты меня слышишь?              Вопросы Фрэнсиса вывели Брауна из оцепенения.              — А? Да, слышу, — ответил Генри. Он пробежался глазами по залу. Раненые и безоружные солдаты засуетились. — В чём дело?              — Дрифтеры пришли. Ты посмотри, вон же рыбаки идут к нам.              В самом деле, к скопищу раненых приближались крепкие мужчины в чёрных дождевиках и зюйдвестках.              — Будь внимательнее, — сказал Бенинг.              Несколько рыбаков остановились перед ранеными.              — В первую очередь мы заберём тех, кто не может идти! — хриплым голосом прокричал высокий рыбак, чьё лицо было тёмным от копоти. Она чёрными бороздами очерчивала каждую морщину на его лбу и щеках. Маленькие покрасневшие глаза рыбака походили на два рубина. — Остальных по по взомжности!              — А как же мы?! — спросил офицер-тыловик, стоявший на противоположной стороне зала. — Когда заберут нас?! Мы ждём эвакуацию ещё с утра!              Рыбак с двумя «рубинами» в глазницах развернулся к нему лицом.              — У нас приказ эвакуировать раненых! — рявкнул он в ответ.- Вас заберёт корабль!              — Какой ещё корабль?! Они не могут подойти к гавани!              — У меня приказ! Ждите!              «Чем я лучше, чем они?» — подумалось Брауну, увидевшему отчаяние на лицах тыловиков. Рыбаки с санитарами потащили носилки с ранеными к выходу.              — Бывай, Генри! Ещё свидимся! — сказал на прощание Бенинг. Затем моряки подняли его. — Повезёт, если нас повезут на одном дрифтере!              — Да, — после небольшой паузы ответил Браун, глядя на бледное лицо Фрэнсиса. — Удачи.              — Ага, и тебе тоже.              Ходячие раненые выстроились в очередь по команде рыбака и одного офицера медкорпуса. Генри досталось место в её середине. За те часы, пока они с Фрэнсисом ждали дрифтера, на вокзал привезли ещё несколько партий раненых. Офицер-медик поставил их в конце очереди.              — Только бы нам повезло! Всем места не хватит! — услышал Браун впереди.              — Где наши лётчики, чтоб их?!              Ожидание тянулось мучительно долго. Генри кое-как держался на ногах, не понимая, откуда у него взялось столько сил, чтобы столько простоять и не упасть. Даже когда у лейтенанта закружилась голова, он, к своему удивлению, не рухнул на пол. Лишь закачался и задел офицера, стоявшего перед ним.              «Неужели нам повезёт?» — подумал Генри, вполне готовый к началу нового авианалёта, как и к тому, что ему могло не хватить места в дрифтере. Он не чувствовал страха. У него не оставалось на это сил.              Очередь сдвинулась с места, что взбодрило Генри. Колонну раненых вывели в окутанную густым дымом гавань Кале. Моряки провели их через рельсы мимо груды почерневшего и искорёженного металла — немецкие самолёты разорвали в клочья вагоны поезда. Брауну попалась на глаза эмблема красного креста на одном куске металла. «Ублюдки», — бросил он.              — Осторожнее! Смотрите под ноги! — говорили военным рыбаки. Раненым то и дело приходилось проходить через воронки взрывов. Двое упали, не заметив их.              Внезапно спереди тяжело и очень громко загремели орудия.              — Наши корабли! — пояснил рыбак.              — Фух! Я чуть не умер от страха! — нервно произнёс шедший перед Брауном офицер.              Набережная гавани напомнила Генри поверхность Луны: посреди белой плитки красовались чашеобразные воронки, имевшие поразительное сходство с лунными кратерами. Два дрифтера пришвартовались очень близко к каменной стенке берега, искромсанной бомбами. Потому по пути к ней Браун увидел не сами суда, а их трубы.              Как только он остановился у края набережной, то внизу возникли фигуры небольших рыбацких дрифтеров. Высокий нос, низкая корма, обложенная мешками с песком, рулевая рубка, старый пулемёт «Льюиса» на её крыше — эти судёнышки были подобны простым людям, которых забрали на войну.              «Повезло», — отметил Генри, как ступил на влажную палубу дрифтера. Там витала гремучая смесь запахов соли, солярки, угля, дёгтя. На люках и вдоль бортов лежали раненые. Рыболовные сети были им этакой подстилкой. Все остальные счастливчики, коих взяли на борт, встали, где придётся. Несколько солдат зажали Генри со всех сторон у двери в рулевую рубку.              — Отдать швартовы! — прозвучала, точно залп орудий крейсера, команда капитана.              Прошло несколько секунд, и дрифтер начал спешно отходить от причала.              «Нескоро я увижу Алисию», — устало подумал Генри. Затуманенное дымом побережье осталось позади. Плотная серая завеса закрывала город. Если бы не башенки и шпили зданий, возвышавшиеся над густой пеленой, то Брауну показалось бы, что дрифтер двигался по бесконечной пустоте. Он крепко держался правой рукой за холодный поручень у двери рубки. Палубам ходила у него под ногами.              — А-а-а! — крикнул лейтенант. Какой-то боец коснулся его раненого плеча.              — Простите, сэр.              Корабли королевского флота продолжали обстреливать побережье. Рокот выстрелов их орудий теперь звучал громче прежнего. Проходя мимо эсминцев, дрифтер держался от них на большом расстоянии. Вдали, там, где воды Па-Де-Кале сливались с дымкой, бил по немцам приземистый и до неправдоподобности длинный корабль. Из-за своего вытянутого профиля судно выглядело, как огромная такса, вынюхивавшая след в серых волнах. Она подала голос, и на её палубе расцвели ослепительно-рыжие бутоны пламени.              Вскоре орудийный грохот стих. Тишина продлилась недолго. Генри содрогнулся от надрывного рыка моторов самолётов. «Боже! Опять! Сколько можно!» — пронеслось в мыслях лейтенанта. Мерзкие звуки раздавались с востока. В мутной дымке на небе проступили крошечные тёмные точки. Они походили на рой злой мошкары. Постепенно точки увеличивались в размере. От страха Браун намертво вцепился в поручень. Его сердце уже во второй раз за день начало биться о рёбра, чтобы выскочить из груди, метнуться к борту и исчезнуть в воде.              Тёмные точки стремительно превратились в подобие траурных крестов. Самолёты опускались ниже, угрожая надвигаясь на корабли и дрифтеры, словно лавина. Глаза Генри забегали по палубе. Он то ли искал место, где можно было спрятаться, то ли откуда прыгнуть в воду. Браун сам толком не знал.              Он лишь понимал, что вражеские самолёты и следа не оставят от несчастного дрифтера, а его пулемёт не поможет отогнать их. Эту хищную стаю, в принципе, ничего не могло остановить. Не спрятаться, не отбиться — в таком ужасном положении Генри оставалось разве что надеяться, что немецкие бомбардировщики летели бомбить эсминцы, но никак не парочку дрифтеров. Они не представляли какой-то угрозы ни для нацистских полчищ на земле, ни для воздушной армады Геринга.              Самолёты вошли в пике, и у Генри едва не остановилось сердце от страха. Они неумолимо приближались к большим кораблям с просто мерзейшим воем сирен. Неубирающиеся шасси придавали бомбардировщикам сходство с орлами, которые собирались схватить когтистыми лапами беззащитную жертву.              В небе показались вспышки разрывов зенитных снарядов, за ними зачернели клубы дыма. К стуку малокалиберных зениток и сводящему с ума вою сирен мгновение спустя добавился свист десятка авиабомб.              — О Боже! — закричал Генри. На палубе таксобразного эсминца грянули взрывы. Вокруг него выросли высокие столбы воды. — Безумие!              Бомбардировщики вышли из пике и устремились вверх. «Пронесло», — с болью в груди подумал Генри.              Второй заход дался ему легче — страх сменился тупым оцепенением.       Таксобразный корабль тонул на глазах Брауна, опускаясь под серую воду. «Там же люди! У нас нет уже места! — ужаснулся Генри. — Кто-то должен их спасти!»              Позже, уже в гавани Дувра, лейтенант почувствовал себя виноватым. Пока матросы тонувшего корабля барахтались в воде, а кто-то из них не успел выбраться из стального капкана, он брёл по берегу. «Я ничем не мог им помочь», — оправдывался Генри перед самим собой.              Огромное облако дыма над Кале оказалось видно даже из гавани Дувра. Посмотрев на него, Генри задался вопросом: «Как же оттуда эвакуируют бригаду?»       

***

      Браун не знал, что британское командование ещё ближе к полудню решило пожертвовать тридцатой бригадой. Она оттянула от Дюнкерка часть немецких войск, позволив флоту эвакуировать оттуда три с лишним сотни тысяч человек и спасти их от гибели в тяжелейших боях.              Цена их спасения была высока — брошенная бригада нещадно билась с немцами вплоть до своего полного разгрома. Сотни её солдат и офицеров погибли ради того, чтобы жили другие, тысячи угодили в плен. Только небольшая горстка везунчиков вернулась обратно из Кале.              Генри очень болезненно воспринял вести о разгроме всей бригады. До конца жизни его мучило чувство вины перед своим седьмым взводом, который остался в пылающем Кале и сгорел в его пламени. Внутренний голос упрекал его: «Ты должен был сражаться там вместе со всеми. Ты командир. Это твой долг».              Слабым утешением для Генри стала новость, что из Кале выбрались Родди Монаш, Чарли Блэр, Джимми Ортон и капрал Джеймсон. Они ускользнули от немцев, ловко уйдя к дюнам около Сангатта. Оттуда их забрал бесстрашный экипаж хлипкой на вид яхты. Никто из счастливчиков ничего не знал о судьбе сержанта Хендри, капитана Фицджеральда и нескольких солдат. Все остальные погибли, о чём Чарли и Родди сказали Генри, навестив его летом.              Губная гармошка Монаша действительно принесла удачу ему и четвёрке разведчиков, искавших его. Для них она была спасительным билетом из Кале. «Жаль, — думал потом в госпитале раздосадованный Генри, — что не для всей бригады».