Часть 1
14 февраля 2026 г., 17:32
Примечания:
всех с 14 февраля!!! в честь праздника выпускаю заботливых уэнклер
Её разбудил кашель — резкий, хриплый и влажный. Но Инид уже не в первый раз просыпалась от такого кашля за последние несколько ночей, так что вряд ли можно было сказать, что она удивлена.
Это был какой-то шум, который отдавался эхом у неё в голове и терзал барабанные перепонки. От этого звука у неё сжималось сердце, но она не осмеливалась признаться в этом вслух из-за страха за собственное благополучие. Это был кашель, который так же явно указывал на болезнь, как звон церковных колоколов в идеальный летний рассвет. За ним следовали хрипы, которые никогда не должны звучать в лёгких 16-летней девушки.
— Ты понимаешь, что звучишь как 60-летний заядлый курильщик, выкуривающий по 8 пачек в день?
Хрипы на мгновение стихли, и у Уэнсдэй перехватило дыхание от удивления, что она не спит, несмотря на шум в комнате, или от раздражения из-за её комментария, а затем раздался хриплый, разочарованный вздох. За ним последовал кашель, когда поток воздуха усилил раздражение в дыхательных путях.
По крайней мере, это не переросло в очередной конфликт.
— Иди спать, Инид.
После трёх дней кашля голос Уэнсдэй превратился в хриплое карканье, напоминающее о том, каким он был раньше, и в нём почти не было прежней силы. Это никак не повлияло на её состояние, хотя её раздражение все еще чувствовалось ясно, как божий день. Инид закатила глаза, вглядываясь в темноту, хотя и знала, что это тщетная попытка. Эта мысль всё ещё имела значение.
— Ох, я спала. Но что-то постоянно меня будит. Я бы попросила тебя умереть спокойно, но я немного волнуюсь, что ты это сделаешь.
Она почти чувствовала, как Уэнсдэй сверлит её взглядом в темноте, хотя сама по-прежнему смотрела на трещины в деревянной обшивке над головой.
— Не стоит так драматизировать из-за лёгкого раздражения бронхов.
— Это что, Уэнсдэй про «воспаление легких»?
— Это Уэнсдэй про «заткнись и иди спать», Инид.
Инид перевернулась на бок и приподнялась на локте, чтобы улыбнуться через всю комнату. Её волчьи глаза немного помогали ей видеть в темноте, но Уэнсдэй по-прежнему была похожа на хрипящий, явно нездоровый комок, который нехарактерно для неё свернулся под монохромным покрывалом.
— Уфф, ты такая раздражительная, когда болеешь.
— Завтра я буду еще более раздражительной, если мне придется выслушивать твои бесконечные жалобы из-за того, что ты не выспалась. Через пять часов у нас ботаника, Инид, и тебе нужно встать как минимум за час до начала урока, чтобы привести себя в порядок, так что ложись спать!
Инид почему-то сомневалась, что Уэнсдэй будет в состоянии пойти утром на уроки, сколько бы они ни спали, но всё равно с преувеличенным вздохом откинулась на подушку.
— Хорошо! Только постарайся не умереть тихо до утра, ладно?
***
За окном, затянутым паутиной, луна играла в прятки с вереницами перистых облаков, и радужные цвета в пастельных оттенках то ярко, то тускло танцевали на облицовке над головой, когда облака проплывали мимо. Инид наблюдала за ними, ожидая, когда к ней вернётся сон, который, как она думала, уже не вернётся, сколько бы она ни старалась, и не только из-за нездорового кашля, который всё чаще раздавался из монохромного холма в другом конце комнаты. Хриплое, учащённое дыхание, которое прерывало его, хоть и стало тише, всё равно не было похоже на спокойную колыбельную, но она не думала, что Уэнсдэй оценит, если она скажет ей об этом. Даже у неё самой болела голова после нескольких бессонных ночей, так что угрюмость девушки, которая на самом деле была больна, хотя и отрицала это несколько дней подряд, вряд ли кого-то удивила. Под глазами у неё залегли тяжёлые мешки от усталости. Её голос звучал так, будто она только что научилась полоскать горло стеклом. Хотя она отказалась и от посещения лазарета, и от предложенных обезболивающих, Инид была уверена, что её рёбра тоже сильно пострадали, судя по тому, как она инстинктивно придерживала их при кашле. И Инид пришлось признать, что чем дольше длилась ночь, тем больше кашель напоминал что-то гораздо более серьёзное, чем «незначительное раздражение бронхов». Она поморщилась, когда другой вырвался на свободу, наблюдая сквозь темноту, как девушка в постели напротив неё долго и сильно вгрызалась в шелковистую черноту своей подушки, но ничего не сказала, поскольку не была до конца уверена, что в данный момент не спит. Ей нужно было выспаться. Ей нужен был отдых. Ей нужно было дышать. Инид села, а кашель продолжался, и нахмурилась, услышав хриплые, натужные вдохи, которые она делала безрезультатными паузами между бессвязными рывками. Она слушала, как та кашляет, и хрипит, и кашляет, и кашляет, и… Деревянные половицы под её ногами были холодными, когда она встала, а холодный воздух коснулся её кожи, когда она пересекла ставшую метафорической линию в центре комнаты. Глаза Уэнсдэй были закрыты веками, покрытыми синяками от болезни и ночей, когда она слишком много кашляла и слишком мало спала. Её лицо исказилось от боли, когда лёгкие попытались вытолкнуть из себя болезнь, поселившуюся внутри. Каждый кашель был влажным и грубым, каждый резкий вдох сопровождался хрипом и неэффективностью. — Эй, Уэнс, ты можешь сесть? Думаю, это поможет. Кашель и вдох, хриплый, влажный и совершенно недостаточный. Её рука трясла за плечо, которое и без того сотрясалось от кашля. — Уэнсдэй, пожалуйста, я думаю, тебе нужно сесть. На этот раз она встретилась взглядом с тёмными глазами, затуманенными от усталости и боли. Даже когда она закашлялась, в её слишком ярких глазах появилось понимание, и затем она попыталась дотянуться рукой до матраса, слабо отталкиваясь от жесткого пенопласта, покрывающего внутренние пружины. У Инид внутри всё сжалось, когда она помогла Уэнсдэй сесть, просунув руку под её дрожащие плечи и приподняв её, пока та кашляла. Её движения были неуклюжими и слабыми. Поднявшись, Уэнсдэй осела на кровать, и Инид прижалась к ней сзади, чтобы та не упала обратно на матрас из-за головокружения, вызванного неудачными вдохами. — Боже, могла бы сказать, что у тебя сильная лихорадка, знаешь ли. В ответ раздался кашель, затем последовал ещё один хриплый вдох, но, похоже, то, что она сидела прямо, помогало ей, потому что этот вдох был чуть менее похожим на сдавленный хрип и чуть более эффективным, чем предыдущий. Инид не сразу поняла, что положила руку на плечо Уэнсдэй и нежно поглаживает влажный от пота шёлк её пижамы в надежде, что это движение хоть немного утешит девушку, которая обычно избегала прикосновений как чумы. — Это помогает? Сидеть? Кивок, слабый, но с характерным сопротивлением. Дыхание прерывистое и тяжёлое, но наконец-то немного спокойнее. Тревога Инид немного улеглась. — Хорошо. Это хорошо. Просто чтобы ты знала: после такого представления ты завтра отправишься в лазарет, хочешь ты того или нет. Я не против того, чтобы нести тебя, брыкающуюся и кричащую. Или, может быть, брыкающуюся и кашляющую, учитывая, что я почти уверена, что сейчас ты не в состоянии кричать. Уэнсдэй повернула голову, чтобы бросить на неё сердитый взгляд. Она выглядела так, будто возразила бы против этого предложения, если бы у неё был запас кислорода. Однако её дыхание по-прежнему было прерывистым и хриплым, а грудь вздымалась от усилий. Её прищуренные глаза были влажными от сильного кашля, из-за которого она оказалась в таком состоянии, но она, похоже, либо ещё не заметила этого, либо у неё не было сил вытереть слёзы. — Нет смысла так на меня пялиться, это ты решила искупаться в озере в феврале и чуть не утонуть из-за своих неприятностей. Она взяла стакан воды с прикроватной тумбочки Уэнсдэй и протянула его, когда та согласилась. Стакан дрожал в её руках, жидкость плескалась о края, но ей удалось сделать несколько глотков, не пролив слишком много на шёлковую пижаму. — Я опровергаю предположение о том, что была близка к тому, чтобы утонуть, Инид, — наконец прохрипела она, и предложение распалось на три части из-за прерывистых хрипов. — И холодная погода не повышает вероятность заболеть, вопреки мнению значительной части населения. Протест, каким бы коротким он ни был, заставил её затаить дыхание, что никак не способствовало её защите. — Верно, но и несколько глотков грязной озёрной воды тебе вряд ли помогут. — Ничего такого, с чем я не смогла бы справиться. — Тот факт, что ты каждые 30 секунд разрываешь легкие и пытаешься сварить себя заживо от лихорадки, говорит об обратном. Уэнсдэй усмехнулась. Инид старалась не волноваться, потому что это вызвало очередной приступ мучительного кашля. Она забрала у неё стакан с водой, прежде чем он пролился на монохромное покрывало, а затем растирала руку Уэнсдэй до тех пор, пока дыхание не стало таким, каким она его себе представляла. — Ты всегда такая невозможная, когда болеешь. Изгиб губ Уэнсдэй был почти заметен, учитывая неудобный угол наклона. — После эпидемии 2012 года маме повезло, что эффективность моей иммунной системы значительно превосходит обычные ожидания. — Звучит примерно так, как я и ожидала. Подожди, ты же не хочешь сказать, что у тебя была чума, правда? Кивок. — Похожая на ту, что была в 1600-х годах? Распространяемая крысами? — Пустулы были восхитительны. Жаль, что мама запретила мне их препарировать. Инид поморщилась от этой картины, стараясь не вызвать рвоту. — Это серьёзно, Уэнс. А тебе было, наверное, лет семь, когда это случилось? — Шесть. Математика очень проста, Инид. — Сейчас три часа ночи, не самое подходящее время для математики. Кроме того, честно говоря, меня больше беспокоит история о том, как ты пыталась вскрыть свои собственные фурункулы, язычник. И вообще, где в наши дни можно найти бубонную чуму?! Только не говори мне, что у тебя дома есть машина времени? Или какой-то портал в 1600-е? В комнате раздался хриплый смешок, в котором слышалось удивление и неподдельная искренность, но затем воздух застрял где-то на пути к и без того перегруженным дыхательным путям Уэнсдэй, и кашель вернулся. Хорошее настроение улетучилось в мгновение ока. Сердце Инид забилось чаще, и на этот раз, несмотря на то, что она сидела прямо, кашель перерос в приступ, который Уэнсдэй никак не могла остановить. Инид чувствовала, как напрягаются все мышцы её тела, когда она пыталась вдохнуть, но раздраженные легкие отказывались работать. Каждый спазм был резким, грубым и неумолимым, а короткие и влажные вдохи между ними были слишком поверхностными, чтобы принести хоть какую-то пользу. По мере того как приступ усиливался, силы покидали ее, и она безвольно обмякла, прильнув к груди Инид. — Уэнс, пожалуйста, постарайся вдохнуть, — сказала она, потирая руку Уэнсдэй, потому что больше ничего не могла сделать. В тусклом радужном свете, проникавшем через их общее окно, она могла поклясться, что губы Уэнсдэй приобрели нездоровый оттенок. — Я знаю, это тяжело, но тебе нужно дышать. Она понимала, что это бесполезный совет, что он никак не поможет, ведь диафрагма Уэнсдэй боролась сама за себя, но, когда кашель сотряс хрупкое тело, которое она прижимала к себе, Инид осознала, что, кроме как бормотать утешительные слова, поддерживать Уэнсдэй и успокаивающе поглаживать её руку, которой та обхватила свои рёбра, она мало чем может ей помочь. Полная и абсолютная паника, вызванная этим осознанием, только начала нарастать, когда наконец, наконец-то в хриплое горло Уэнсдэй проник чуть более глубокий вдох. У Инид перехватило дыхание от надежды, и она судорожно вздохнула, когда кашель, последовавший за этим, был чуть менее сильным, чем предыдущий. Следующий вдох был более продуктивным, чем предыдущий, а затем, спустя, казалось, целую вечность после начала приступа, последовал выдох, больше похожий на дыхание, чем на кашель. Он был хриплым и прерывистым. Следующий вдох всё ещё был почти отчаянным, но, по крайней мере, это было намного лучше, чем альтернатива. — Вот так, просто дыши, хорошо, вдохни и выдохни, вот так, — сказала она, стараясь говорить ободряюще, хотя её собственное сердце всё ещё бешено колотилось. Облегчение нахлынуло на неё, как цунами, когда чёрные волосы сдвинулись и в темноте на неё наконец-то уставился мокрый и потрёпанный, но такой знакомый взгляд. — Ладно, это был неуместный совет. Я остановлюсь. Выдох, который мог бы сойти за фырканье. Тёмные глаза закрылись. Голова Уэнсдэй безвольно откинулась назад, тяжело опустившись на плечо Инид. Её грудь вздымалась при каждом учащённом вдохе, пока тело отчаянно пыталось восполнить кислород, от которого отказался кашель. Уязвимая - это было не то слово, которое Инид использовала бы для описания Уэнсдэй Аддамс. Это было почти наверняка не то слово, которое кто-либо другой использовал бы для описания ее состояния, даже в худшие моменты, но сейчас, когда Уэнсдэй по необходимости прижалась к груди, чувствуя, как тяжесть лихорадки и истощения все еще давит на ребра и ей трудно дышать, она не могла подобрать более точного определения этого слова. Ее рука продолжила свой путь по пропитанному потом шелку, поглаживая его вверх и вниз, в то время как дыхание Уэнсдэй постепенно стало более коротким и неглубоким, но, по крайней мере, более продуктивным, чем раньше. — Расскажешь кому-нибудь об этом, и ты лично будешь отвечать за медленную и мучительную смерть каждого из чучел, сваленных у тебя на кровати. Слова вырывались хриплым шёпотом между тяжёлыми вздохами, предложение было скомканным по одной причине. Её голос звучал так, словно она часами полоскала горло гравием, и от этого хрипа у Инид щемило сердце. По крайней мере, синева на её губах уже поблекла. Инид поджала свои. Она всё ещё чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. — Я заключу с тобой сделку. — Сделку? — Это когда два человека договариваются о чём-то, обычно выгодном для обеих сторон. Разочарованный вздох, влажный и хриплый, и очень похожий на Уэнсдэй. — Я знаю, что такое сделка, Инид. — Хорошо. Я просто проверяю, не поднялась ли у тебя температура. Ну вот. Обещаю, что никому об этом не скажу, если ты согласишься либо завтра сходить к школьной медсестре, либо, по крайней мере, первым делом позвонить маме и попросить ее прислать какое-нибудь колдовское средство для лечения. — В этом нет необходимости. — Ну-у-у. Это было страшно. У тебя губы посинели, Уэнс. Это явный признак нехватки кислорода. Кроме того, твоё дыхание хриплое, я отсюда слышу, какая инфекция там поселилась. В ответ она услышала упрямое молчание. — Я могу написать Йоко, если ты предпочитаешь другой вариант. Могу даже отправить ей наше селфи, — по правде говоря, телефон Инид лежал в другом конце комнаты и отсчитывал оставшиеся часы до будильника, который разбудит её в школу. Она не была бы такой жестокой, даже если бы это было не так, но она надеялась, что Уэнсдэй ещё не заметила этого. Она помедлила, почти ожидая, что Уэнсдэй отмахнётся от её слов, откажется от поддержки и отойдёт, будет настаивать на том, что с ней всё в порядке, ведь она хотя бы немного научилась контролировать своё дыхание. Но вместо этого Уэнсдэй вздохнула. Инид задержала дыхание, но кашель, который это вызвало, был сухим и коротким — всего лишь отголосок того, что было до этого. Она не пыталась сесть самостоятельно, и Инид решила, что это само по себе о многом говорит. — Твоя жестокость не будет забыта. — Это хорошо, пока ты жива и помнишь об этом. Значит, лазарет? Ровно в восемь? Уэнсдэй сверкнула глазами, в которых читалось раздражение. Инид могла видеть только один горящий лихорадочным блеском глаз, но эффект был не таким сильным из-за того, что Уэнсдэй по-прежнему безвольно лежала на груди Инид, придавливая её своим тёплым телом. Инид снова провела рукой по тёмному шёлку её пижамы. — Отлично, договорились! Как думаешь, ты сможешь снова заснуть до этого времени? У нас ещё есть несколько часов ночи. — ответ пришел в виде головы, устало склонившейся над ключицей. — Почему нет? — Ты права в том, что вертикальное положение тела имеет свои преимущества. — Ты уже не так сильно кашляешь. Это из-за кашля ты не могла уснуть? Уэнсдэй поморщилась. — Да, и, если подумать, мне казалось, что я тону, лежа на спине. Инид побледнела. — Ты же понимаешь, насколько это ужасно? — воскликнула она, повысив голос на пол-октавы. Уэнсдэй устало ухмыльнулась и приподняла бровь. Инид не смогла сдержать вздох. — Подожди, как думаешь, ты можешь присесть на секунду? — Я не инвалид, Инид. — Нет, ты просто идиот, вот и все. Она чувствовала на себе тяжелый взгляд Уэнсдэй, наблюдающий за ней из-за её сгорбленной фигуры, когда она вернулась к своей кровати, взяла пуховое одеяло и набросила его на себя. Она придвинула его горкой к изголовью кровати, схватила гигантскую кофту Уэнсдэй на молнии, валявшуюся на полу, и накрыла ею розовый цвет на одеяле, потому что добавлять крапивницу к страданиям Уэнсдэй сейчас вряд ли было бы разумно. — Вот, ложись. Упрямство не давало Уэнсдэй лечь. Она вопросительно посмотрела на Инид. — Это твоё одеяло. — Я накрыла розовый, ты в безопасности. — Это не... — кашель, прервавший ее слова, был влажным и хриплым, но, к счастью, не мешал ей говорить. Инид не сразу поняла, что имела в виду Уэнсдэй. — Да, но у меня есть другие одеяла. И, честно говоря, Уэнс, гораздо важнее, чтобы ты не задохнулась от того, что у тебя в лёгких, до утра. Уэнсдэй скривилась в знак протеста, но её слова заглушил кашель. Инид подняла бровь. — Здесь хватит места для нас обеих. Если хочешь. И Инид остановилась. Она склонила голову набок, услышав это предложение. — Ты не будешь возражать? — спросила она неуверенно, несмотря на учащенный стук своего сердца. — Я знаю, что ты любишь уединение. Уэнсдэй покачала головой, плечи её были нетипично опущены, но выражение лица выглядело искренним. — Ура, это будет как ночёвка! Лунный свет блеснул в темных глазах Уэнсдэй, когда они посмотрели в её сторону. Она с трудом приподнялась на кровати. Её движения были более неуверенными, чем Инид могла себе представить, но Инид понимала, что лучше не предлагать помощь. Непреклонная независимость, граничащая с мачизмом, была её отличительной чертой, но, по крайней мере, она больше не возражала против того, чтобы её поддерживали в вертикальном положении во время сна. Инид предположила, что даже Уэнсдэй Аддамс не хотела терпеть такие страдания. — Мы уже живём в одной комнате. Я постоянно торчу в этом аду для ночёвок. Инид осторожно ткнула её локтем в бок, устраиваясь рядом и поправляя однотонное одеяло, чтобы оно укрывало их обеих. — Ты не серьёзно. Тебе нравится моя компания. — Это особая форма пытки. — Но тебе она нравится, — она растянула это предложение, дразня. Выражение лица Уэнсдэй оставалось невозмутимым. — Это я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Она выдавила из себя страдальческий вздох. — Уэнс! Я не могу поверить, что ты... Её прервал грубый, надрывный кашель. Она замолчала, поморщившись, и помогла Уэнсдэй прижаться к её рёбрам, снова просунув руку ей за спину и поддерживая её, пока та кашляла. Её глаза снова наполнились слезами, когда приступ сменился усталым, хриплым дыханием, но, по крайней мере, он длился не так долго, чтобы снова перейти из разряда неприятных в разряд опасных. — Видишь ли, я бы сказала, что это карма, если бы не хотела, чтобы ты перестала кашлять, — вздохнула она, успокаивающе поглаживая затянутое в шёлк предплечье Уэнсдэй и ожидая, пока та выровняет дыхание. Сквозь хриплое дыхание прорвалось раздражение. Уэнсдэй откинула голову назад, в изнеможении положив ее горячую и тяжелую на плечо Инид. У ее уха раздавалось громкое дребезжание, влажное от болезни и совершенно нездоровое. От близости ее уже бросало в жар, но она не могла заставить себя обращать на это внимание. — В лазарет, однозначно. Но сначала поспи. Ты выглядишь так, будто тебе это нужно. Уэнсдэй что-то проворчала ей в плечо. Её грудь дернулась один раз, а затем успокоилась. — Знаешь, я не могу понять, было ли это «спасибо» или что-то гораздо менее вежливое, но я склоняюсь к первому варианту и говорю: «Не за что». В темноте её выдал предательский блеск одного глаза, который был полузакрыт и отчаянно моргал, словно в заведомо проигрышной битве. Инид тихо усмехнулась и сжала её руку. — Спи. Я останусь здесь и прослежу, чтобы ты не захлебнулась своими паршивыми лёгкими, ясно? Послышался влажный вздох, но протестов не последовало. Вместо этого прозвучали хриплые, приглушённые сном слова, но на этот раз Инид поняла, что было сказано. Это было мягко и неожиданно, и она ожидала, что утром ей откажут в этом, сославшись как минимум на лихорадку или нехватку кислорода, даже если они обе знали, что такой протест был бы такой же ложью, как и незначительное раздражение бронхов Уэнсдэй. Она вздохнула и притянула к себе разгорячённое тело, пока тёмная голова не устроилась удобно у неё на плече. — Не за что, Уэнс, — сказала она, крепко обнимая девочку, чье дыхание стало чуть более ровным. — В любое время.***
— Иерсиния чумная, — сказала Уэнсдэй в качестве приветствия, когда во вторник поздно вечером Инид пришла навестить её в лазарет. На коленях Уэнсдэй, укрытых одеялом, лежала книга. Она сидела в постели, опираясь на подушки, и выглядела значительно лучше, чем накануне, когда у неё была жгучая слабость и нехватка кислорода. Её глаза светились чем-то гораздо более здоровым, чем лихорадка, когда она смотрела, как Инид с грохотом бросает на пол свою сумку. — Похоже, тебе стало лучше. Уэнсдэй утвердительно кивнула. Из-за кашля её голос стал хриплым, но, по крайней мере, теперь в нём звучала сила, которой не было раньше. — Пришли результаты анализа моих легких. Инид кивнула, пододвинула стул к кровати Уэнсдэй и плюхнулась на него. — Я так и подумала, что ты это скажешь. Должна ли я узнать? Бледные губы слегка изогнулись, прежде чем она покачала головой. — Вероятно, нет. Я почему-то сомневаюсь, что бактерии, которых было больше в 1300-х годах, попали бы в твоё независимое исследование. — Серьёзно? — Смертоносно. На самом деле, в обоих смыслах этого слова. К счастью, они смогли найти подходящие антибиотики до того, как произошло дальнейшее распространение инфекции. Каким бы интригующим ни был случай сепсиса 1300-х годов для изучения, даже я предпочла бы наблюдать за такой болезнью со стороны. — Эм, да, хорошая идея. Хотя я и не думала, что ты можешь умереть от чего-то, что вымерло более 700 лет назад. — Не вымерло, а просто стало гораздо реже встречаться. И сказать, что я чуть не умерла, было бы значительным преувеличением. Это было просто... — Лёгкое раздражение бронхов или как там это было, ты сказала. Губы Уэнсдэй дрогнули под трубкой, которая всё ещё была у неё под носом. — Действительно. Инид обхватила голову руками. — Ты невыносима, — сказала она, но, по крайней мере, она была такой же невыносимой, как и Уэнсдэй.
