chew me up, but don’t spit me out

«Ты солгал ему о Сириусе?» Рéгулус делает уклон влево, затем вправо, чтобы схватить клубнику в шоколаде и одновременно избежать точно направленного удара Лили. «Возможно», — признает он, с набитым фруктами и шоколадом ртом. «Я буду с ним честен, если когда-нибудь дойдет до этого. Но прямо сейчас я не хочу сваливать всю травму Дома Блэков ему на колени». «Думаю, он примет на свои колени что угодно, лишь бы это касалось тебя», — бормочет Эван, доставая пиво из холодильника. Он приставляет крышку к краю стойки и ударяет по ней пяткой ладони, чтобы сбить. Затем передает его Барти, который сидит на барном стуле, уперев локти в высокую стойку, и наблюдает за происходящим на их кухне. Квартира Барти и Эвана находится в десяти минутах езды от Рéгулуса, прямо на улице от Лили и Пандоры и в трех остановках от станции Марлин и Доркас. Хотя они часто меняются, у кого проходит пятничный киновечер, в девяти случаях из десяти эта честь выпадает Барти и Ивэну. У нас лучшая кухня, лучший алкоголь и лучший диван, — как-то раз заявил Эван. Никто не мог с ним поспорить. «Ты же понимаешь, что твое имя не совсем незаметное, правда?» — спрашивает Марлин с того места, где она сидит рядом с Барти на другом стуле. «Ты не Джон Смит. Имя Рéгулус встречается, типа, у одного из ста тысяч человек. И ты Блэк». «Спасибо, что напомнил». Рéгулус хмурится и откусывает последний кусочек клубники в шоколаде. Он раздумывает, не взять ли еще одну, несмотря на предупреждающий взгляд Лили. «Но я не думаю, что он сложил два и два. Я сказал ему, что я единственный ребенок, и он даже глазом не моргнул. Уверен, он не ожидает встретить члена семьи Блэков в стриптиз-клубе». «Ты правда думаешь, что Джеймс Поттер, наследник империи, не знает, кто такой Рéгулус Блэк, наследник еще большей империи?» — безэмоционально говорит Марлин. Ее недоверчивое выражение лица зеркально отражается на Доркас, сидящей рядом с подругой. Все трое — Доркас, Марлин и Барти — выглядят совершенно не впечатленными. «Я больше не наследник. Они дали это ясно понять, когда я ушел. Меня лишили наследства много лет назад». Пандора, занятая раскладкой своей мясной тарелки, фыркает со смехом. «Ты всегда будешь наследником, Реджи. Так же, как Сириус всегда будет твоим братом. Ты должен сказать Джеймсу, что солгал, прежде чем он узнает сам. Он же был с тобой честен, разве нет?» «Мы не встречаемся. Неважно, если он узнает», — защищается Рéгулус. Он достает из морозилки бутылку текилы и один из многочисленных стопок Барти, выстроившихся на стойке. «Мы просто… ходим на свидания». «Это буквальное определение «встречаться». Налей и мне». Барти протягивает руку через стойку и подталкивает вторую стопку к Рéгулусу. «Что подводит нас к следующему вопросу сегодняшнего вечера: ты все еще трахаешься с Бенджи?» «Уф, Реджи, только не он!» — дружно стенают девушки. От этого Барти и Эван разражаются смехом, а Рéгулус выпивает залпом и свою, и стопку Барти. Он знал, что это будет в повестке вечера, но ненавидит это не меньше. «Да, — огрызается он. — Я все еще трахаюсь с ним. Иногда». Эван издает звук, будто его тошнит. Он подталкивает к Рéгулусу третью стопку. «Секс все еще такой — как ты это называешь? А, точно. Милый?» «Да. Вообще-то, отличный». «А ты знаешь, что когда ты врешь, у тебя дергается этот странный маленький глаз?» — спрашивает Марлин, хихикая, когда Доркас толкает ее, чтобы заткнулась. «Неважно, врешь ты кому-то или себе самому — дергается. Каждый раз». «Нет, не дергается». «Да, дергается», — соглашается половина комнаты, и не в первый раз Рéгулус думает, что он в меньшинстве. В подавляющем меньшинстве. Он бормочет: «Ненавижу вас всех», и наливает по три стопки себе, Барти и Эвану. Неохотно он передает их, чокается и позволяет алкоголю прожечь дорожку в горле. «При чем здесь вообще Бенджи?» «Просто интересно, когда ты собираешься бросить бедолагу, или будешь продолжать притворяться, что не дрочишь на мысли о Дже— Черт, ой!» — Эван потирает середину лба, где расцветает ярко-красная отметина и вздутие. Если есть что-то, что Рéгулус сохранил из детства, так это способность матери вызывать сотрясение одним щелчком по лбу. «Я не дрочу на мысли о Джеймсе Поттере». «О, моя очередь», — говорит Барти, подталкивая Марлин с заговорщицкой ухмылкой. «Редж, дорогой, знал ли ты, что когда ты врешь именно о сексе, твоя бледная задница краснеет сильнее, чем та клубника, которую ты только что съел?» Знаешь что? Пошел ты Крауч. Ему отвечает хор смеха, совершенно не тронутый его горькой гримасой. Даже указывая угрожающим пальцем на Барти, он знает, что нет смысла отрицать дальше. Он проснулся этим утром, прижался лбом к холодной плитке, пока ванная наполнялась паром, и закатил глаза, представляя, что его рука — это рука Джеймса. Он кончил сильнее, чем за последние несколько недель. «Не думаешь ли ты, что Джеймс может быть немного расстроен, узнав, что тратит деньги на человека с собственным трастовым фондом?» — спрашивает Лили. Она помогает Пандоре закончить мясную тарелку, добавляя свои клубнички в шоколаде в пустой угол. «У меня нет трастового фонда», — в тысячный раз напоминает он всем. «Уже нет». «Мило, что ты думаешь, будто твои психованные, помешанные на кровной линии родители отреклись от обоих своих сыновей. Я ожидаю значительную денежную компенсацию за то, что терплю твое дерьмо, когда этот трастовый фонд поступит. Мне все равно, как долго ждать». Барти указывает на бутылку текилы, зажатую в руке Рéгулуса, и добавляет: «А пока что, налей мне». Рéгулус наливает еще две стопки. «Можем мы поговорить о чем-то другом?» «Ладно. Расскажи нам о Джеймсе. И я имею в виду все о нем». «Чертовски странно, когда ты так шевелишь бровями. Держи». Рéгулус выпивает свою стопку одновременно с Барти; он уже чувствует текилу в кончиках пальцев. Это характерное, почти-под-хмельком покалывание. «Что ты хочешь знать? Он управляет компанией своего отца. Водит Aston Martin. Двадцать восемь лет. Наверное, любит долгие прогулки по пляжу и прочую пафосную фигню. Он похож на такой тип». Пандора проходит мимо него плечом, чтобы освободить место для Лили и огромной мясной тарелки в ее руках. «Ты что-то скрываешь. Это все поверхностные вещи». «Да, — соглашается Лили, сдувая непослушную прядь рыжих волос с глаз. — Мы все знаем, что тебя не волнует его машина или компания. Так что насчет остального?» «Он… милый». Рéгулус следует за друзьями в гостиную. «Он слушает. С ним легко разговаривать. Я не чувствовал себя выжатым, когда свидание закончилось. Он умеет поддерживать разговор, не будучи слишком назойливым. И он…» Тебе нравится контроль. Это самая очевидная вещь в тебе. «Иногда мне кажется, что он видит меня насквозь». «Тогда тебе следует на нем жениться, — замечает Марлин, устраиваясь на диване. — Господи, мы же знаем, что на тебе около десяти разных лиц». «Луковица», — напоминает ей Барти, занимая свое место. Диван Г-образный, и места у них одни и те же каждую пятницу. Марлин и Доркас сидят на одном конце, а Барти, Эван и Рéгулус занимают другой. Лили и Пандора всегда предпочитают пол. «Бедный Бенджи, — сокрушенно вздыхает Лили. — Он даже не поймет, что его ударило, когда ты наконец отрастишь яйца и по-мужски разорвешь с ним». Рéгулус смотрит на нее с разинутым ртом. «Это— Это не так!» — Он ложится на бок, уткнувшись щекой в бедро Барти. У Барти ноги раздвинуты, и Ивэн использует его другое бедро как подушку. Это их обычная поза; Ивэн не шутил, когда говорил, что у них лучший диван — он удобный и огромный. «Можешь строить такое лицо сколько хочешь, но тебе действительно не стоит продолжать тянуть его за собой. Не если ты собираешься продолжать видеться с Джеймсом». Лили устраивается, положив голову на колени Пандоры, и открывает рот, чтобы принять маленькие кусочки сыра с мясной тарелки на кофейном столике. «Мы все знаем, кого ты выберешь». «Я даже не спал с Джеймсом. А вдруг он сосет в постели?» «Это не значит, что ты можешь оставлять Бенджи на случай жалости. Судя по тому, что ты нам рассказывал, мне кажется, он может быть в тебя по-настоящему влюблен. Он просто не знает, как выбраться из коробки «друзья с привилегиями», в которую ты его запихнул». Хмурость Рéгулуса углубляется. «Лилс, я когда-нибудь говорил тебе, что ненавижу, какая ты умная?» «У парней недостаточно мозговых клеток, и те, что есть, все забиты в членах. Нам, девочкам, приходится компенсировать то, чего вам не хватает», — язвит она, открывая рот за еще одним кусочком сыра. «К тому же, ты постоянно жалуешься, что мужчины используют тебя для секса. Тебе не стоит делать то же самое с Бенджи». «А если Бенджи использует меня для секса? Может, это взаимное использование на этот раз. Таково было наше соглашение». «Что угодно, чтобы помочь тебе спать по ночам, Реджи». Это Доркас, бегло листающая фильмы на Netflix, спрашивает: «У тебя есть его фотография? Джеймса, не Бенджи. Я только сейчас понимаю, что мы понятия не имеем, как он выглядит. Он может быть сплошной двойкой, насколько нам известно». Эван громко смеется. «Он никакая не двойка. Далеко не она». «Я не всегда с ним соглашаюсь, — добавляет Пандора, — но Эван прав. Не двойка». Это привлекает внимание остальных девушек. Их головы поворачиваются в унисон, три пары бровей подняты в ожидании. «Ну и?» — подталкивает Доркас. «Где наши доказательства?» С неохотным вздохом Рéгулус достает телефон из заднего кармана. «Вы же можете сами его погуглить, разве нет?» Как будто ты уже не проделал глубокий анализ всей доступной информации, которую смог найти. Доркас не ошибалась. Он проснулся прошлой ночью около двух ночи. Не в силах снова заснуть, он вылез из постели, сделал свежую чашку чая и уселся за конструктором Lego, разложенным на кухонном столе. Он был в процессе сборки комнаты Фродо, его мозг блаженно пуст, пока его внимание сосредоточено на крошечной кровати, когда его любопытство внезапно взлетело. Некоторое время ему удавалось его игнорировать. Он налил себе еще чашку чая, включил лоу-фай музыку, чтобы подпевать, и потерялся в привычности тысяч маленьких деталей. Прошло около часа, прежде чем его любопытство снова нанесло удар — удар по мозгу, эй, посмотри сюда, который он больше не мог игнорировать. Так он и оказался за гуглением Джеймса, подтянув колени к груди и забыв про конструктор. В интернете сотни статей: от интервью в The Times до материалов Forbes и нескольких фотосессий, от которых у Рéгулуса потекли слюнки. Какая-то часть его чувствовала себя неправильно, приближая изображение, чтобы рассмотреть темную линию волос, исчезающую под низкой линией пояса. Это было почти как подсматривать за чем-то личным. Пока он не напомнил себе, что Джеймс видел его почти голым много раз — и тогда он приблизил еще сильнее. Так он нашел Instagram Джеймса. Он листал комментарии целый час, неоправданно злясь на мужчин и женщин, кидающихся любовью к мужчине, которого он сам едва знает. И все же это заставляло его рычать и скрежетать зубами. Он хотел ответить: Он пригласил меня на свидание — а не тебя, summergirl98xo. Он удержался, но это было колоссальным усилием. Обычно он не ревнив и вообще мало что волнует, но он все еще чувствовал силу хватки Джеймса за подбородок, читая эти комментарии. Он все еще слышал смех Джеймса, его голос, низкое гудение его машины. Маленькие вещи, которые, кажется, принадлежат Рéгулусу, хотя он знает, что это не так. Теперь он открывает профиль Джеймса для Доркас, стыдясь, что jfprongs — первое имя пользователя в его истории поиска. «У него всего шестнадцать фотографий». Его слова звучат немного невнятно и обиженно; его щека все еще уткнулась в бедро Барти. «И они ничего не раскрывают. Ничего нового, во всяком случае». «А сколько людей он читает?» — спрашивает Ивэн Доркас, которая только что передала телефон Лили с поднятой бровью. «Ноль». «А сколько читают его?» Пандора одобрительно гудит, листая карусель фотографий из Forbes. «Более трехсот тысяч». «Черт», — восхищается Барти. «Неплохое соотношение». Он просовывает руку в кудри Рéгулуса и проводит другой по тонким светлым волосам Ивэна. «Какой возраст самой старой фотографии?» Лили передает телефон Эвану, который издает одобрительный звук, похожий на звук его сестры, и отвечает: «Три года назад. О, Реджи, я думаю, эта должна быть твоей любимой». Он не ошибся. Это фото Джеймса в туристическом тики-баре на Бора-Бора. Он в плавках, сидит без рубашки у стойки с огромной маргаритой в руке. Его улыбка ослепительна, его кожа на несколько оттенков темнее от великолепного загара. «Всего шестнадцать фотографий за три года?» — спрашивает Марлин с легким недовольством. «Кажется немного…» «В его защиту, я тоже нечасто пользуюсь соцсетями. У меня вообще нет фотографий». «Потому что твои родители не в своем уме, — указывает Доркас. — Какое у него оправдание?» «Эв, отдай». Рéгулус тянется за телефоном через раздвинутые ноги Барти. Неохотно Ивэн передает его ему. Именно в этот момент все идет немного… не так. Эван не заблокировал экран, и его большой палец расположен прямо над старой фотографией. Это идеальная последовательность событий — большой палец Ивэна касается экрана, большой палец Рéгулуса касается его сразу после, когда он пытается забрать телефон, и появляется маленькая красная анимированная сердечко. «Черт. Дерьмо». Рéгулус хватает телефон, лихорадочно нажимая на маленькое красное сердечко, чтобы оно исчезло. «Что?» — хором спрашивают девушки, снова поворачивая головы. В панике он убирает лайк с фотографии — только чтобы случайно снова ее лайкнуть. «Черт, черт, черт». Он с ужасом смотрит на сердечко, которое раньше было контуром, а теперь нагло красным. «Я лайкнул фотографию. Старую. Палец Ивэна и… и мой палец и— Дерьмо». Девушки хихикают, но возвращают внимание к экрану телевизора. Они кажутся совершенно не впечатленными его легкой паникой. Барти, однако, нежно, но твердо гладит его по голове. «У него больше трехсот тысяч подписчиков, Реджи. Уверен, он почти не заходит в Instagram. Наверное, у него отключены уведомления. Сомневаюсь, что он даже—» Телефон Рéгулуса жужжит, и его щеки вспыхивают, когда он читает всплывающие сверху сообщения: Джеймс: Подглядываешь за моими фотографиями во время киновечера? Должно быть, фильм не очень. У меня есть получше, если хочешь посмотреть. Все, что нужно — просто попросить :) «Ой-ой». Барти снова гладит Рéгулуса по голове. На этот раз с оттенком сочувствия. «Похоже, он заметил». Это снова привлекает внимание девушек. С такой скоростью пройдет десять лет, прежде чем они выберут фильм. «Правда?!» — Ухмылка Пандоры — тревожаще порочный близнец ухмылки ее брата. «Что он сказал? О, не могу дождаться, когда ты попытаешься выкрутиться из этой ситуации». Марлин хохочет. «Посмотрите на него. Он снова краснее клубники». Рéгулус пытается показать язык, но штанга, продетая через него, звякает о задние зубы. Сердце в горле и нервничая, он почти прикусывает ее неправильно и снова ругается. Вся эта ситуация неловкая. Он ненавидит чувство, будто его поймали. И как он должен это объяснять? О, я просто показывал твои фотографии друзьям, потому что не настолько заинтересован, чтобы рассказывать о тебе. Или, может, попробовать: Я случайно нашел твой профиль и случайно нажал на самую старую фотографию, а потом тоже случайно ее лайкнул. Упс? «Просто будь с ним честен, — говорит Лили с пола. Она подталкивает Пандору за еще одним кусочком сыра и маленьким крекером. — Флиртуй, Реджи. Ты вообще-то чертовски хорош в этом. Не знаю, что в этом парне тебя так запутывает». Рéгулус хотел бы ответить ей. «Я видел, как он на тебя смотрит, Редж, — добавляет Эван. — Ты мог бы надеть на него поводок и ошейник, и эффект был бы тот же. Он заинтересован, так что просто флиртуй с мужчиной». «Флиртуй, флиртуй, флиртуй!» — Доркас и Марлин начинают скандировать, пока к ним не присоединяются все друзья Рéгулуса. «Ладно! — кричит он поверх их голосов. — Я… Я попробую». Барти взъерошивает его кудри. «Что там говорит этот маленький зеленый парень в тех фильмах, которые тебе нравятся?» «О, я знаю! — оживляется Лили. — «Делай или не делай, нет никаких попыток».» «Бинго. Спасибо, Лилс. Так что делай, Реджи, или я найду способ затащить его в постель с собой и Ивэном вместо тебя. Время тикает. Марлс, мы уже выберем фильм, наконец?» Рéгулус переворачивается на спину и открывает переписку с Джеймсом. Он игнорирует друзей, пока они спорят насчет фильма на вечер — Доркас и Марлин хотят что-то лесбийское, Пандора и Эван хотят ужасы, Лили хочет ромком, а Барти твердо настроен на боевик. А Рéгулус? Что ж… Рéгулус: Я не подглядывал. Твой профиль открыт. Джеймс: Этой фотографии три года. Рéгулус: У тебя всего 16. На что еще мне смотреть? Джеймс: Я говорил тебе, что у меня есть получше. Рéгулус: Я буду судьей. Он кладет телефон экраном вниз на грудь. Через мгновение он жужжит; он не хочет смотреть пока. Конечно, он подзадорил Джеймса, но… Его щеки все еще горят. Он поворачивает голову, прижимаясь щекой к грубой ткани джинсов Барти. Просто посмотри, — говорит он себе, пальцы крепче сжимая края телефона. Фотография не укусит. Он слегка уменьшает яркость, чтобы Барти не мог подглядывать. Но когда он открывает вложение от Джеймса, это всего лишь простое селфи. Он улыбается; кажется, он сидит за столом. Рéгулус прибавляет яркость, чтобы разглядеть детали, закусывая губы, чтобы скрыть свою ухмылку. Рéгулус: Неплохо. Джеймс: Строгий критик. По десятибалльной шкале? Рéгулус: Я бы сказал, эта… Джеймс: Ой. ОЧЕНЬ строгий критик. Рéгулус: Это то, что я уже видел. Чертчертчертчертчерт. Лили была права — Рéгулус умеет флиртовать. Он чертовски хорош в этом. Проблема? Джеймс тоже. И большая проблема? Рéгулус, возможно, флиртует слишком близко к солнцу. Он чувствует себя немного Икаром, опасно дразня гораздо более грозного противника, чем он привык. Его телефон жужжит. Джеймс: А как насчет этой? Рéгулусу приходится бороться, чтобы стон не вырвался из его горла. Быстрый взгляд говорит, что его друзья все еще сосредоточены на фильме. Это боевик, что-то с Томом Крузом. Никого уже не волнует, чем он занят. Только он, его телефон и очень обнаженный по пояс Джеймс Поттер против всего мира. Несмотря на учащение пульса при виде бронзовой груди и пресса, он выбирает непринужденность. Джеймс не единственный, кто умеет играть в эту игру. Рéгулус: Лучше. Джеймс: Оцени меня цифрой. Мне нужно знать, на каком я месте. Рéгулус: 5 Джеймс: Без рубашки всего 5?! Рéгулус: Ты и на Бора-Бора был без рубашки. Это все еще то, что я уже видел. Джеймс: Справедливо. Ладно, дай мне секунду :) Добавленный смайлик кажется зловещим. Он определенно флиртует слишком близко к солнцу. Он снова кладет телефон и переводит внимание на фильм. Минуты тикают, и никакой вибрации. Он проверяет раз или два, но ничего нового. Может, у Джеймса рабочий звонок? Рéгулус сопротивляется желанию снова посмотреть на фотографию без рубашки. Это кажется сдачей позиций; он сохранит контроль над этим. Над собой, по крайней мере. Приближать, чтобы проверить, есть ли у Джеймса, как на фотосессиях, родинка на тазовой кости — это не сохранение контроля над собой. Его телефон жужжит о грудину, и сердце подскакивает к горлу. 1 Новое вложение. Все это время ради одной фотографии? С трепетом он еще немного затемняет экран и открывает вложение. Только чтобы чуть не уронить телефон себе на грудь, увидев, что прислал ему Джеймс. Это другой ракурс, и Джеймс уже не сидит за столом, а лежит в своей кровати, прислонившись к груде подушек. Рéгулус не знает, что на нем было раньше, но теперь он в светло-серых спортивных штанах. Они сидят низко на бедрах, и — да, вот она. Чертова родинка на тазовой кости. У Рéгулуса возникает немедленное и сильное желание приложить к ней язык. Эта фотография почти селфи. Половина лица Джеймса в кадре, выражение наглое до чертиков, но акцент явно не на чем-либо выше шеи. А ниже пояса? Джеймс: Оцени меня, детка. Его мозг не работает должным образом. Он почти слышит, как Джеймс это говорит, знает модуляции его голоса и то, как тон опускается на более низкие частоты. Последние остатки здравомыслия в его голове звучат не лучше гудка dial-up, чем дольше он смотрит на линии груди Джеймса, на четкий V-образный изгиб, ведущий— Он скрещивает ноги, отчаянно пытаясь скрыть подергивание интереса, которое подает его член. Надеть сегодня спортивные штаны было колоссальной ошибкой, о которой он и не думал. И все же он не может не задаться вопросом, сделал ли Джеймс больше, чем эту одну фотографию, за долгие минуты между сообщениями. 6, но +1 за освещение. Он знает, что суров. Возможно, даже немного зол. Вот он получает фотографию за фотографией, а сам не прислал чертовски ничего взамен. Обычно мужчины к этому моменту уже просят у него что-нибудь. И даже если бы Джеймс погуглил его, он не нашел бы ничего, кроме скудной страницы в Википедии и нескольких статей из детства. Побег в восемнадцать имеет свои преимущества. Его родители позаботились о том, чтобы стереть его из медиа, пока он был еще молод, и у них не было времени эксплуатировать его лицо, когда он стал взрослым. Нет статей в Forbes или The Times о нем. В этом у него есть преимущество. И все же его телефон снова жужжит. 1 Новое вложение. Его нервы уже не от тревоги, а от… предвкушения. Он почти никогда не бывает на принимающей стороне откровенных фотографий. Обычно он тот, кто их отправляет, сражаясь с позами, освещением и хлипким нижним бельем. Это ново. Нет, даже лучше — это весело. Джеймс: Ладно, критик, как насчет этой? Рéгулусу не хватает времени, чтобы сдержать этот стон. Он вырывается сам по себе, но ему чертовски повезло, что это происходит в тот самый момент, когда Том Круз взрывает несколько машин. Никто не слышит его реакции на новую фотографию, заполнившую весь экран. Это не полная нагота, но это могло бы быть менее непристойно. Потому что это рука Джеймса, обхватывающая солидную выпуклость, а видимая часть его лица носит самодовольную ухмылку, нижняя губа зажата между рядами жемчужно-белых зубов. Рéгулус знает, как эта выпуклость ощущается под ним. Он прижимал к ней свою руку, терся о нее во время танца. Но у него никогда не было целой горсти ее, и последние мозговые клетки, прыгающие в его черепе, теперь снабжают его образами, от которых, если он не будет осторожен, у него начнет течь слюна. Джеймс: Давай же, критик. Я жду. Рéгулус: 8.5 Он едва дышит, но Джеймсу не обязательно это знать. Джеймс: Я не приму меньше, чем 10. Скажи, что мне нужно сделать, чтобы его получить. Рéгулус сглатывает сердце; оно застряло у него в горле. Его ум кружится от вопроса. Это положило символический мяч на его сторону. Посмеет ли он отбить его обратно? С другой стороны, Джеймс играет не меньше, чем он. К черту. Его друзья все еще отвлечены фильмом, в котором теперь идут насыщенные экшн-сцены с кучей шума. Они не замечают, как он пробирается по коридору в гостевой туалет, а если и замечают, то не спрашивают. Он запирает дверь и запрыгивает на столешницу, свесив ноги. Его нога нервно подергивается, пока он печатает. Удаляет. Печатает снова. Рéгулус: Ты так сильно хочешь 10? Джеймс: От тебя? Абсолютно. Рéгулус: 8.5 — это неплохо. Джеймс: Это не 10. «Черт тебя побери», — бормочет он, его нога дергается еще тревожнее. Дело не в том, что он не хочет видеть, что Джеймс скрывает под своими спортивными штанами. Он абсолютно этого хочет. Проблема в том… Он никогда не просил парня прислать фотографию его члена. Они просто присылают. Нежеланные, обычно, и чаще всего с каким-то непристойным подзаголовком, от которого ему становится не по себе. Кадры всегда ужасные — плохое освещение, неудачные ракурсы, странные позы. Иногда, глядя на них, он задается вопросом, действительно ли он гей. Я не могу предпочитать члены, если они выглядят так. Но его любопытство росло уже больше месяца. Он позволил Джеймсу жить в своей голове бесплатно достаточно долго. Как только он узнает, может, это выйдет у него из головы. Если это вызовет у него отвращение, он будет в безопасности. …Верно? В кратком порыве храбрости он печатает, отсчитывает от трех и— О, теперь он это сделал. Его нервы взлетают до самого потолка. Он на ногах, расхаживая по длине маленькой ванной Барти и Ивэна. Все в порядке, все в порядке. Он флиртует в ответ. Он не думает, что это странно. Конечно, он хотел, чтобы ты попросил. Рéгулус смотрит на телефон, лежащий экраном вверх на столешнице. Ему это тоже нравится. Все нормальнонормальнонормально. Он и раньше занимался секстингом. Не с кем-то вроде Джеймса, но… Нет. Он не пойдет и по этому пути. Джеймс ничем не особенен. Они не встречаются. И у Рéгулуса точно нет на него влюбленности, это уж точно. Это просто еще один горячий парень, которого он сделает зарубкой на своей кровати. Конечная цель Джеймса такая же, как и у всех остальных. Он это знает. Он это принял. Самое меньшее, что он может сделать, — это повеселиться в процессе. Он будет играть в кокетство. Нажимать на кнопки и проверять границы. Джеймс сломается; они всегда ломаются. Он попросит фотографии взамен, но Рéгулус не пришлет их. Нет, он не предложит чертовски ничего. Если он хочет победить, он должен заставить Джеймса умолять. Перевернуть столы, заставить его хотеть так сильно, чтобы он забыл всю свою фишку про проблемы с контролем у Рéгулуса. Конечно, они у него могут быть, но это не значит, что он не получит в итоге свое по заслугам. Его телефон жужжит на столешнице. 1 Новое вложение — и момент истины. Он открывает его, опираясь на стену. Он соскальзывает на пол и медленно проводит пальцем по экрану. Фотографии Джеймса были хороши до сих пор, но дикпик — истинная проверка искусства обнаженной натуры. Их чертовски трудно сделать правильно. Только… Рéгулус моргает, сначала не уверенный, что он видит. Это селфи… в некотором роде. Фотография, которая явно потребовала некоторых усилий со стороны Джеймса. Он лежит на боку, голова подперта кулаком, и эта наглая ухмылка на месте. Вся поза заставляет его выглядеть как Адонис, чем-то таким, на что приятно смотреть, и это только злит Рéгулуса. Он надеялся получить отвращение; оно бы в мгновение ока потушило тепло, скапливающееся у него в животе. Но нет, он смотрит на эту фотографию со всем неуважением, на какое способен. Его глаза следуют за длинными линиями ног Джеймса, за мышцами, образующими сильные бедра. Он продолжил бы, довольствуясь тем, чтобы впитать все это, но… «О, это жестоко». Он смотрит на то место, где Джеймс держит маленькую декоративную подушку над пахом — намеренно скрывая товар. Это жестоко, учитывая, что Рéгулус только что расхаживал по ванной из-за этой фотографии. Но Джеймс этого не знает. И не знает, что Рéгулус вытянул ноги, не в силах удержать руку от проскользнувшей под пояс своих спортивных штанов. «Черт», — выдыхает он, веки трепещут при первом прикосновении пальцев к тому месту, где он стал твердым и ноющим. «Это… нгх… О, это так неправильно». Ему все равно. Он все еще слышит фильм из гостиной. Это какофония громких голосов, спорадических взрывов и постоянной стрельбы. Они не услышат его здесь, и он, черт возьми, не может вернуться туда в таком состоянии. Его единственный вариант — Его телефон непрерывно жужжит. Не следует. Ему правда, правда не следует, но эта последняя фотография добила его. Не осталось больше мозговых клеток, чтобы сказать ему, что это плохая идея. Сохраняй контроль, Рéгулус. Сохраняй— «Привет, детка. Разочарован?» Его рука запинается, он стонет, и его голова откидывается назад к стене. Его дыхание уже прерывистое; оно становится еще хуже, когда он проводит большим пальцем по просочившейся головке своего члена, плотно зажмурив глаза. Джеймс молчит на мгновение дольше, чем нужно. «Нет, — сквозь зубы говорит Рéгулус. — Но это не десять». «Конечно, десять. Я все снял, как ты и велел». «Я не это имел в виду». Джеймс смеется, но звук напряженный. «Так ты все-таки разочарован». «Я этого не говорил». «Но это то, что ты имел в виду». Голова Рéгулуса чертовски кружится. Тепло стекает по позвоночнику. У него нет умственных способностей, чтобы сражаться с Джеймсом. Не тогда, когда он так ясно может представить себе чертову родинку прямо там, на бедре Джеймса, умоляющую, чтобы он попробовал ее на вкус. И, может, когда он закончит там, он двинется дальше. Вниз. Вверх. Есть так много, что он может исследовать. Целый неизведанный край, и… «Рéгулус. Что ты делаешь?» «Ничего», — выдыхает он, но даже он знает, что это не правдоподобно. Очень, очень очевидно, что он делает. Особенно когда он стонет, трения и тепла его руки недостаточно. Ему нужно представить, что это рука Джеймса, иначе он не сможет приблизиться к краю. «Я… в ванной». «И что делаешь?» У Рéгулуса не хватает умственных ресурсов, чтобы придумать остроумный ответ. Он слышит шорох простыней по линии. «Представь, что это я». «Ч-Что? Я не—» «Piensa en mí.» (Думай обо мне.) Рéгулус хнычет и зажмуривает глаза еще сильнее. В ушах белый шум. Отдаленные звуки боевика исчезают, и есть только он с голосом Джеймса в ухе. «Я думал, ты сказал, что не будешь меня трахать», — шепчет он, пальцы так же крепко сжимают телефон, как и его член. «Не буду. Еще нет». В голосе Джеймса слышится ухмылка. «Но это не значит, что я не могу заставить тебя кончить. Так что представь, что это я, и скажи, как это чувствуется». «Хорошо», — выдыхает он, сдаваясь. Это ужасный, неправильный, очень плохой выбор, но впервые так приятно, чтобы кто-то другой воплощал его фантазию. «Но у меня не так много времени». «Твои друзья?» «В гостиной. Не хочу думать… о них сейчас». Джеймс тихо смеется, что-то теплое и глубокое в его груди, и Рéгулус хочет, чтобы он сделал это снова. «Ненавижу, что у нас не так много времени». «Почему?» «Потому что ты заслуживаешь, чтобы тебя доводили. Если бы у меня было время, я бы растянул это, пока ты не начнешь дрожать». Рéгулус стягивает спортивные штаны до колен. Он зажимает телефон между ухом и плечом, тянется за подолом своей футболки и берет его в зубы. Он может сказать, что Джеймс из тех, кто будет вести его через это. Все, что ему нужно, — это слушать. «Но раз у меня нет на это времени, придется обойтись этим. Нам нужно быть быстрыми, правда? Ты должен двигаться быстрее. Я бы так и сделал». Рéгулус хнычет сквозь ткань между зубами, снова крепко сжимая телефон, чтобы удержать его на месте. Он открывает глаза, чтобы наблюдать, как его другая рука движется равномерно, большой палец скользит по головке члена при каждом движении вверх. Он весь в беспорядке, но каким-то чудом умудрился не запачкать одежду. «Боже, и я ненавижу, что тебе приходится быть таким тихим». Тон Джеймса чертовски ровный. Он знает, что делает Рéгулус. Он знает, почему Рéгулус это делает. И все же его голос не дрогнул, когда он продолжил: «Если ты будешь так тих, когда я тебя трахаю, значит, я не справился со своей работой». Когдакогдакогдакогда. Он ненавидит, что мог бы привыкнуть к этому у себя в ухе. Он ненавидит, что думает о том, как Джеймс разбирает его по кусочкам. Он ненавидит, что это когда, словно Джеймс уже знает, что его победа предрешена. Он ненавидит, что понимает, что произошло. Что если бы кто-то вел счет, взвешивая баланс этой игры, в которую они играли неделями, то этот раунд не его. Рéгулус проиграл этот. «Ты близок, правда, любимый?» К черту. Он будет волноваться об этом позже. Он тихо кивает. Его челюсть болит от того, как сильно он вцепился в хлопок между зубами, и по подбородку стекает струйка слюны. Беспорядок. Он чертовский беспорядок, и ему даже все равно. Все равно, что это в чужой ванной, что он тяжело дышит и так чертовски близок, потому что Джеймс снова смеется, этим мягким, теплым звуком, и Рéгулус улетает. Это настигает его сильно и быстро, как скоростной поезд. Его сбрасывают с края так яростно, что он кричит, звук заглушен только тканью, испорченной его собственной слюной. Его спина выгибается, натянутая, как тетива лука, и в глазах появляются черные пятна. Теплые струйки окрашивают его живот, покрывают пальцы. Его тело обмякает, весь огонь в нем потушен. «Редж, детка, ты еще со мной?» «М-м». Он не хочет отпускать футболку. Джеймс смеется, явно довольный. «Я не ожидал такой реакции на те фотографии. Они были совершенно невинны». «Врун», — бормочет Рéгулус сквозь футболку. «Ты знал». «Ты что-то кусаешь?» «Футболку». «Это восхитительно». Рéгулус хмуро смотрит на шкафчики перед собой. «Пошел ты». «Когда-нибудь сможешь». Звон посуды, жужжание кофемашины. «Приведи себя в порядок. Ты был хорош для меня. Я подожду». Похвала лишает его сил еще на несколько секунд, прежде чем он набирается сил, чтобы положить телефон на плитку, встать на ноги и начать раздражающий процесс уборки беспорядка, который он устроил. Он избегает своего отражения в зеркале; он знает, что он раскрасневшийся, с легким блеском пота на лбу. Барти и Ивэн поймут, как только он вернется в гостиную, что он занимался непотребством. Он моет руки, затем роется под раковиной в поисках мочалки, чтобы вытереть живот. Все это время его телефон лежит на полу, секунды переходят в минуты, пока Джеймс ждет. Ты был хорош для меня, ты был хорош для меня, ты был хорош для меня. Рéгулус тихонько ругается и вешает влажную мочалку на край ванны. Он пытается прочистить голову, собраться, но у него в голове такая постоянная петля ты был хорош для меня, что он знает — только об этом он и будет думать в ближайшие дни. Никто никогда ему такого не говорил. По крайней мере, он не помнит. И уж точно не так. «Ладно, — говорит он, когда берет телефон. — Я… все». «Ты вернешься к ним?» «Должен. Я слишком долго отсутствовал». Джеймс тихонько гудит. «Когда я смогу тебя увидеть?» «Я работаю в понедельник вечером. Моя обычная смена». «Я буду там. Но я имел в виду… Ты и я. Вне клуба». Рéгулус сглатывает. Его челюсть ноет, нижняя губа покалывает, и он начал водить языком. Металл раз за разом звякает о его зубы. Давно уже он не прибегал к этой нервной привычке. «Типа… еще одно свидание?» «Я же говорил тебе, что хочу пригласить тебя еще». «А что, если я буду занят?» «Тогда мы сможем в другое время». Рéгулус проводит пальцем по краю столешницы и принимает непринужденный вид, когда спрашивает: «А что, если у меня свидание с кем-то другим?» Ему нужно знать, сломается ли Джеймс. Он выбит из колеи. Последние остатки оргазма все еще цепляются за него, и что-то в груди жжет от осознания, что это вина Джеймса. Что хватило нескольких откровенных фотографий, чтобы усадить его на пол в ванной его лучших друзей, со спущенными штанами и кулаком, сжатым вокруг члена, с грацией подростка. С каких это пор он был так отчаян? Нет, ему нужно знать точку разрыва Джеймса — потому что она должна быть раньше, чем его собственная. «Тогда позвони мне, когда устанешь от него». Эта ровность. Чертовская непринужденность. Рéгулус смотрит на свое отражение с разинутым ртом. «И это все? Просто позвони, если он мне надоест?» «Когда, любимый. Не если». «Нагло с твоей стороны». «И я имею в виду каждое слово». Раздается звуковой сигнал, затем звук наливаемой жидкости. «Напишешь мне, когда будешь дома?» Рéгулус резко вдыхает через нос. Его первым инстинктом было огрызнуться: Ты не мой парень. Перестань быть милым, но вместо этого он слышит, как сам говорит: «Хорошо. Напишу». «Блестяще. О, и Рéгулус?» «М-м?» Я имел в виду то, что сказал. Джеймс замолкает, и слышен звон посуды о столешницу. «Мне не нужно трахать тебя, чтобы заставить тебя кончить. Спокойной ночи». Линия замолкает, и Рéгулус один. Он еще минуту смотрит на свое отражение, желая, чтобы румянец на щеках исчез. Его глаза яркие, но слегка затуманенные, и хотя он плеснул воды на лицо, в его выражении все еще есть что-то кричащее: Я только что занимался почти телефонным сексом в твоей ванной. Проходит еще минута, прежде чем он осознает полную тишину, доносящуюся из гостиной. Черт возьми. С последними остатками своего достоинства он засовывает телефон в карман спортивных штанов, пытается заправить все еще влажную часть футболки и тихо пробирается обратно в гостиную. Шесть пар глаз наблюдают, как он появляется из-за угла. «Это было невероятно неуважительно к искусству «Миссия невыполнима», — безэмоционально говорит Барти. Доркас торжественно кивает. «Том Круз был бы опустошен, узнав, что его шедевр фильма так гнусно осквернили». Рéгулус показывает им обоим средний палец и шествует на кухню. Он берет бутылку воды, ощущая на себе шесть тяжелых взглядов, пока пьет большими глотками. Закончив, он сминает пластик и бросает его в мусорную корзину. «Не знаю, о чем вы все. Я просто сходил в туалет». «На час?» «Много о чем нужно было подумать». Лили качает головой со вздохом. «Честно говоря, это справедливо. Как я уже говорила — все твои мозговые клетки сбились в твой член». Рéгулус даже не находит в себе сил показать ей средний палец. Он хватает горсть сыра и крекеров с наполовину съеденной мясной тарелки, устраивается на диване, закинув ноги на колени Барти, и спрашивает: «Еще один фильм?» «Ты будешь на этот раз смотреть?» — Марлин смотрит на него многозначительно. «Я постараюсь, но, может, усну. Я немного устал». Его друзья дружно стонут, но Лили говорит Доркас включить «Клуб «Завтрак»». Это старый фаворит их компании. Он напоминает мне нас, — сказала как-то Пандора. Маленькая группа неудачников, которым каким-то образом удалось сойтись вместе. Прежде чем начальные титры даже начинают прокручиваться, веки Рéгулуса тяжелеют. Он думает о Джеймсе где-то в Лондоне. Он живет в особняке? Пентхаусе? Скромной квартирке, достаточно большой для одного? Наверное, он работает, погруженный в то, чем занимается гендиректор в десять вечера в пятницу. Контракты, может. Квартальные цифры. Стоит ли Рéгулусу спросить? Стоит ли ему вообще проявлять интерес к более глубоким частям жизни и работы Джеймса? «Эй, — тихо говорит Барти, подталкивая его ногу. — Если ты так устал, просто спи здесь». «М-м». «Я серьезно, Редж. Ты наполовину спишь». Рéгулус достает телефон из кармана. Он не знает, зачем он это делает. Не знает, почему его это вообще волнует. Но он все равно набирает сообщение, экран слишком яркий для его уставших глаз. Рéгулус: Сонный. Буду спать. У друга дома. ОК. Спокойной ночи. Он даже не помнит, как отправил сообщение, но через несколько секунд приходит вибрация. Он смотрит на маленький пузырек реакции, отправленный Джеймсом. На этот раз это не «палец вверх», а сердечко. Что-то незначительное. Многие люди их используют. Сам Рéгулус иногда делает так. И все же он не может отрицать, как его собственное сердце делает лишний шаг, маленький прыжок. Он изо всех сил старается не думать об этом, пока фильм идет и он дремлет. Он боится, что если придаст значение этому подергиванию сердца, ему не понравится путь, по которому поведут его мысли, — или то, что означает конечный пункт назначения.