Илья
20 мая 2026 г., 16:18
Примечания:
кто заказывал страдания?? обещаю это были самые грустные главы, дальше всё наладится
Связь оборвалась.
Илья опустил трубку. Нахлынувшая тишина бостонского пентхауса не была мирной. Она казалась абсолютно вакуумной — из тех, что высасывают воздух из легких, заставляя судорожно ловить ртом пустоту в надежде заполнить ее хоть чем-нибудь.
— Щенки, — прошептал Илья в пустую комнату.
Он попытался рассмеяться. Ему хотелось рассмеяться. Ну правда же, шутка была отличная. Шейн Холландер — самый зажатый человек в Северной Америке, «золотой мальчик», который гладит даже носки — переживает, что беремен щенками. От такой нелепости Илья обычно покатывался бы со смеху — его привычный способ отгородиться от реальности.
Но смех не шёл. Вместо него из горла вырвался сухой, сиплый звук, похожий на попытку завести автомобильный движок в сорокаградусный мороз.
Он положил телефон на стеклянный журнальный столик. Бережно. Опусти он его чуть сильнее — и стекло могло разлететься вдребезги. А если он разобьет телефон, то не сможет перезвонить Шейну.
А он хотел. Боже, как сильно он хотел перезвонить. Хотел сказать Шейну, чтобы тот не боялся. Может, если они пройдут через это вдвоем, им обоим больше не будет так страшно.
Но вместо этого он встал. Ноги налились свинцом, словно после изнурительного матча с тремя овертаймами против «Вояджерс», но мысли при этом неслись по кругу с центробежной силой летящей в кювет машины. Илья подошел к панорамным окнам от пола до потолка, из которых открывался вид на гавань. Ночной Бостон сиял — красиво, искристо и леденяще. Он совсем не был похож на Москву.
Москва была серой. Москва была суровой. Москва пахла дизелем, снегом и жесткой шерстью отцовской формы. Москва была местом, где о чувствах не говорили — холод сковывал слова в горле прежде, чем их успевали вымолвить. И все же это было место, которое сделало его тем, кто он есть.
Илья отошел от окна и направился на кухню. Свет включать не стал — он ему не требовался. Планировку этой квартиры он знал лучше, чем линии на собственных ладонях. Это был выставочный зал, а не жилой дом. Просто место для хранения дорогих вещей, которые Илья Розанов накупил лишь ради одного — доказать, что он больше не тот московский мальчишка.
Он потянулся к верхней полке над холодильником и снял бутылку с янтарным алкоголем. Это было японское виски — Шейн как-то упомянул его вскользь, заметив, что в нем чувствуются «нотки дуба и дыма». Илья скупил целый ящик на следующий же день. Сам он виски терпеть не мог — на вкус как горелое дерево.
Он налил полный бокал и заметил, что пальцы дрожат. Мелкий, едва заметный тремор.
Хватит. Ты — Илья Розанов.
Он осушил половину бокала одним глотком. Обжигающий жар пришелся кстати. Это помогло отвлечься и переключить внимание с навязчивых кадров того самого видео, зацикленного на повторе в его голове.
Алексей. Тварь, а не брат родной. Кому нужны враги, когда есть такой брат? С такой родней и врагов не надо.
Илья закрыл глаза, уткнувшись лбом в холодный металл холодильника. Ему нужно было увидеть это снова. Чтобы знать наверняка. Вдруг это просто воображение сыграло с ним злую шутку? Вдруг память всё преувеличивает?
Видео включилось.
Илья не отводил глаз. Он пересматривал это видео так же, как разбирал записи хоккейных матчей: дотошно анализировал каждую деталь.
Вот он Алексей. Илья максимально приблизился к экрану, всматриваясь.
Лицо брата казалось отекшим, заплывшим. Кожа отливала тем самым сероватым, нездоровым оттенком, какой бывает от дешевых сигарет и посаженной печени. Взгляд был стеклянным, а зрачки, несмотря на вспышку камеры, оставались расширенными.
«Обдолбанный», — беспристрастно подметил Илья. — «Пьяный — уж точно. Но и под чем-то. Возможно, таблетки. И всё на камеру. Что за идиот».
Илья скользнул взглядом по кожаной куртке Алексея. Её купил он. Посмотрел на часы на запястье брата. Ещё одна вещь, приобретенная на его деньги.
— Думаете: это фейк? — огрызнулся Алексей на видео. Язык у него заплетался, он с трудом выговаривал слова. — Вы думаете: он — герой России? Да он — позорище!
Илья сделал еще один глоток виски. Он наблюдал, как брызжет слюной его брат. Он видел его ревность и злобу. От Алексея буквально веяло завистью, точно жаром от раскаленного асфальта. И это не было праведным гневом. Только чистая неприкрытая зависть. Алексей ведь старший. Ему полагалось блистать. Но Алексей… у него были лишь мечты и ничего более.
— Американцы хорошо его обработали, — орал Алексей, размахивая рукой, которая дрожала почти так же сильно, как сейчас у Ильи. — Он туда поехал и забыл, кто он такой. Забирайте его! Нахер он нам не сдался!
Нахер он нам не сдался!
У Ильи всё похолодело внутри. Мы. Как будто Алексей говорил за всю страну. Как будто Алексей говорил за всю семью. Но худшее — так оно и было.
— Он не русский больше, — выплюнул Алексей. — Пусть остаётся в Америке со своим… «образом жизни».
И вот оно — словно клеймо — «Он — ёбанный пи…» пронзило тишину бостонского пентхауса. В этот раз Илья даже не вздрогнул. Лишь застыл, не отрывая глаз от экрана.
Это слово он слышал уже тысячу раз. Слышал от болельщиков в Филадельфии. Шёпотом в раздевалках НХЛ. Из уст тренеров, когда он упускал соперника на льду. Это было всего лишь слово. Просто мерзкий, режущий слух набор звуков.
Но сейчас его ранило не само слово. Его ранил голос.
На этот раз его убивал собственный брат.
Видео закончилось. Экран погас, снова оставив Илью наедине с собственным отражением.
Чудовище в дизайнерских апартаментах с бокалом виски, который стоил больше, чем его отец зарабатывал за три месяца.
— Ты жалок, — сказал Илья своему отражению. Голос прозвучал глухо и пусто. — До чего же ты жалок.
Может у Алексея просто кончились деньги, а может ему захотелось того, что за деньги не купишь. Ему захотелось славы. Захотелось, чтобы все говорили только о нем.
Что ж, поздравляю, Алёша. Теперь ты знаменит. Оно того стоило?
Илья осушил бокал до дна. Виски обжёг горло, но этой вспышки не хватило, чтобы прижечь рану.
***
Телефон завибрировал вновь. Он настойчиво, злобно вибрировал на стеклянной поверхности журнального столика, заставляя подставку мелко дребезжать. Илья безучастно смотрел на него, растянувшись прямо на ковре. Вспыхнувший экран озарил темную комнату, отбрасывая на потолок длинные, ломаные тени. Otets. Отец. Илья не поднял трубку. Зачем, если он и так знал этот разговор от и до? Ответь он сейчас — и никто не спросит, как он себя чувствует, цел ли он вообще после того, как собственный брат устроил ему публичную казнь. Им будет плевать на грязные оскорбления. Плевать: правда ли это, ложь ли? Их будет заботить только репутация.Соседи говорят, Илья. Соседка наша, Павлова, так и спросила: правда ли это? И выпытывала: не поэтому ли ты не возвращаешься домой. И что я должен сказать им? Что я вырастил дефектного сына? Что наша фамилия теперь синоним посмешища?
Илья сделал еще глоток, чувствуя, как виски плещется у самых губ. Отец трясся за свои погоны. Пекся о своей пенсии. Он боялся, что моральное падение сына запятнает и его собственную безупречную репутацию. Боялся стать посмешищем среди своих коллег полицейских. Он звонил не сыну. Он звонил обузе. Вибрация прекратилась. Комнату вновь затопила тишина. Но тишина пугала еще больше. В глухом безмолвии опять оживали призраки. Илья перевернулся на спину и уставился на встроенные светильники под высоким потолком. Но он их не видел. Перед глазами стояло серое небо. И чернела могила в обледенелой земле. Ему снова было двенадцать. На дворе стоял февраль. От такого холода не просто зубы сводило — он грыз до костей. Ледяной ветер с Москвы-реки пронизывал насквозь тонкий черный костюм Ильи. Старый, перешедший по наследству от Алексея: он был слишком тесен в плечах и велик в талии. Он стоял у края могилы. Священник спешил. На таком холоде долго не отпевают, да и Ирина Розанова совершила смертный грех. Пускай официально все списали на несчастный случай, знающие люди понимали, что к чему. Церковники не жаловали тех, кто самовольно отказался от дара жизни. Священник взмахнул кадилом, и дым ладана смешался с запахом мокрой шерсти и свежевырытой земли. Илья помнил, как разглядывал деревянный ящик. Тот казался слишком маленьким. Мать ведь была крупной женщиной: высокой, статной, сильной. Она могла поднять две сумки с продуктами на четвертый этаж и даже не запыхаться. Как она могла там поместиться? Грудь сдавило, и постепенно нарастала паника. «Ей холодно, — думал двенадцатилетний Илья. — Мороз лютый. Нельзя её там оставлять. Она ведь не любит холод. Она всегда носит два свитера». Он всхлипнул. Лишь один судорожный, икающий всхлип, неестественно громко прозвучавший в кладбищенской тишине. В то же мгновение в его плечо мертвой хваткой вцепилась рука. Это не был жест поддержки. Рука сжала плечо как тиски. Тяжелая. Жесткая. Пальцы впились в ключицу, больно защемляя кожу сквозь дешёвую ткань пиджака. Илья вскинул голову. Отец смотрел прямо перед собой. На лице — ни единой эмоции, сплошной камень. Желвак так и ходил на натянутой щеке. Ни взгляда на скорбящего сына. Ни взгляда на гроб. Он уставился на горизонт, где вдалеке громоздились серые высотки. — Выпрямись, — прошипел отец. — Не позорь семью, — выдохнул Григорий, и слова эти обожгли ледяными осколками. — Розановы на людях не ревут. Будь мужчиной. Возьми себя в руки. Илья помнил, как его затопил стыд — куда более горячий, чем само горе. Сглотнул подступившие слезы. Он до крови прикусил щеку изнутри, пока не почувствовал медный привкус. Он выпрямил занемевшие ноги, вытянул спину струной и замер, словно солдат, пока его мать опускали в темную яму. Больше он не проронил ни слезы. Ни на поминках. Ни когда соседи приносили поминальную еду. Ни когда Алексей через два дня добрался до отцовской водки. Будь мужчиной. Возьми себя в руки. Ничего не чувствуй. Илья моргнул, возвращаясь в реальность своего пентхауса. Он все так же лежал на полу. Все так же сжимал в руке виски. Из его груди вырвался короткий, горький смешок. — Я взял себя в руки, папа, — прошептал он, глядя в потолок. — У меня получилось настолько хорошо, что я стал лучшим в мире. Теперь-то ты мной гордишься? Он усвоил урок. И знал ответ наперёд. Отец никогда не гордился Ильей. И что бы тот ни делал, этого всегда будет мало. Горькая пилюля, ничего не скажешь, но когда ещё её глотать, как не сейчас? Илью вдруг накрыло пугающее осознание, что у него нет семьи. По крайней мере, настоящей. Григорий был и не отцом вовсе. Ему лишь нужно было поддерживать статус, угождать начальству и следить за тем, чтобы моральный облик семьи оставался безупречным, — и всё ради того, чтобы американские доллары не выглядели грязными, когда они поступают на банковский счет. А Алексей? Алексей был паразитом, который впился в Илью точно пиявка, а теперь бесился, что Илье уделяют больше внимания, чем ему. Единственным человеком, который смотрел на него и видел в нем ребенка — просто мальчишку, шумного, неряшливого и боящегося темноты, — была мама. Мама была единственной, кто видел его настоящего. Не вундеркинда. Не выгодное вложение. Не будущую золотую жилу. Просто Илюшу. Того самого мальчишку, который любил яичницу-болтунью. Того самого мальчишку, который катался на коньках, пока щиколотки не стирались в кровь, а потом продолжал кататься, несмотря на боль. Того самого мальчишку, который забирался к ней под одеяло во время грозы, потому что пугался раскатов грома. Она называла его Илюшей, даже когда отец твердил, что она вырастит из него неженку. Илюша, кушай суп. Илюша, шапку надень. Илюша, сердце моё. Вот уже десять лет его никто так не называл. По крайней мере, искренне. Алексей иногда с издёвкой называл его «Илюшенька». Отец же никогда так его и не называл. А для всего мира — для всего мира он был Розанов. Имя «Илюша» было похоронено на глубине двух метров в вечной мерзлоте. Четырнадцатый ряд, место три. И теперь эта страница была закрыта. Илья перекатился на бок и свернулся калачиком, обняв бутылку виски, будто это был плюшевый медвежонок. Осознание опустошило его, да так, что ему стало дурно. Он — сирота. Он осиротел еще тогда, когда был всего лишь двенадцатилетним мальчишкой, просто по-настоящему осознал это только сейчас. Отец. На этот раз он не колебался. Удалить контакт? Подтвердить. Экран погас. Он обессиленно привалился к дивану, закинув голову к потолку. Маме бы это не понравилось. Не само решение — в этом она бы его поддержала, — а то одиночество, которое за ним стояло. Она бы велела ему что-нибудь съесть. Лечь поспать. Приложила бы теплую ладонь к его щеке и тихонько напомнила, что он имеет полное право любить и быть любимым. Он судорожно сглотнул. — Я им больше никто, — вырвалось у него, словно репетируя на будущее. Ответом послужила тишина. И впервые за долгое время его отпустило.***
Он позволил телефону выскользнуть из руки. Тот с глухим стуком упал на ковер экраном вниз, и мигающий огонек уведомлений наконец угас, уткнувшись в ворс. Никакого отца. Никакого Алексея. Они всё ещё дышали, всё ещё попивали чай в московской квартире, всё ещё обналичивали его чеки, но теперь он был от них свободен. Однако по мере того, как виски оседало в желудке — горячее и хмельное, новая, куда более леденящая мысль закралась в сердце. Не о них. От живых можно отказаться. Их можно заблокировать. Но мёртвых — нет. Илья снова уставился в панорамное окно. Отражение комнаты за его спиной казалось призрачным: резкие контуры итальянской мебели, абстрактная живопись, которую он совершенно не понимал, но купил просто потому, что дизайнер назвал это хорошей инвестицией. Если он больше не сможет вернуться в Россию… Если законы действительно работают, если угроза оказаться за решеткой — реальней некуда, если обвинение в «пропаганде» намертво запечатало для него границу… Он больше не сможет вернуться на кладбище. Не просто «когда-нибудь». Не просто «не в этом году». Никогда. Граница была не просто закрыта — её запечатали намертво, вынеся окончательный, негласный приговор. Вернись он сейчас, он не добрался бы даже до окраины Москвы. Не доехал бы даже до границы кладбища, где раскинувшись шелестели берёзы. Так и не добрался бы до её могилы. Это знание давило на грудь тяжелым камнем. Он попытался представить всё это — так, как всегда делал, находясь вдали от дома. Памятник был скромный. Серый необработанный гранит — отец заявил, что тратиться на что-то большее ни к чему. Илья всё равно купил надгробие лучше: тихо, без шума, со своего первого крупного гонорара. Проверил, чтобы буквы вырезали поглубже, чтобы не стерлись. Её имя. Даты жизни, оказавшиеся слишком короткими. И слова о том, что её любят и помнят. Каждое лето, невзирая на дикую усталость и то, насколько выматывающим был сезон, он обязательно бывал там. Он платил одной пожилой женщине, жившей неподалеку, чтобы цветы на могиле были свежими круглый год. Иногда она присылала ему фотографии. Лилии — весной. Полевые цветы — летом. Хризантемы — при первых заморозках. Однако это было не то же самое, как когда он сам посещал могилу матери. Илья зажмурился. В ладонях отозвался фантомный холод воды из ведра, которой он чистил надгробие. Каждый год. Неизменный ритуал. Он закатывал рукава дорогой рубашки из льна. Макал тряпку в воду. И скреб камень, счищая сажу и грязь с ее имени. Ирина Розанова. Он протирал большим пальцем буквы на надгробии, пока они не начинали блестеть от чистоты. После этого он опускался рядом. Плевать на грязь на брюках. Он садился по-турецки прямо на влажную землю и рассказывал ей всю правду. Это было единственное место во всей вселенной, где Илья Розанов оставался честным. Там ему не нужно было быть «Русской Машиной». Не нужно было играть роль злодея. Не нужно было строить из себя обаятельную, высокомерную суперзвезду, подмигивая на камеру и трахая моделей. Там он был просто Илюшей. Но теперь… Теперь всё кончено. Летом он туда больше не поедет. Не услышит шелест берёз на тихом кладбище. Больше не сможет смахнуть грязь с надгробия. Не исповедается самой земле. Границу закрыли. И она осталась совсем одна в промерзшей земле. Кто теперь навестит маму? Он поднялся с пола, слегка пошатываясь. Из-за виски комната поплыла перед глазами. Он подошел к дивану — низкому, стильному, обтянутому кожей — который стоил дороже автомобиля, но спать на нём было чистой пыткой. Но он всё равно свернулся на нём калачиком. Подтянул колени к груди, стараясь стать как можно меньше. — Прости, — прошептал он в пустоту комнаты. — Прости меня, мама. — Я не хотел бросать тебя, — шепчет Илья в пустоту, надеясь, что призракам неведомы границы, которые отныне закрыты для него. Он уже видит, как летят годы. Меняются сезоны. Берёзы всё растут и растут, неведомые его глазу. Памятник разрушается от времени. Имя зарастает мхом. А он — он теперь совсем один в Бостоне. Она осталась одна в промерзшей московской земле. И расстояние между ними теперь подобно бесконечности. — Пожалуйста, — выдохнул он дрожащим голосом. Так плачут дети, когда им страшно в темноте. — Пожалуйста, мама. Ещё разочек. Он ждал. Прислушивался к гудению холодильника. К ветру, который дребезжал за окнами. — Вернись хоть на миг. Пожалуйста. Твой Илюша так устал. Усталость накрыла его с головой, оказавшись сильнее алкогольного дурмана. Так чувствуешь себя, когда десять лет без остановки бежишь марафон, тащишь на собственном горбу семью, а на финише понимаешь, что всё было напрасно. — Я просто хочу попрощаться как надо, — разрыдался он, утыкаясь лицом в кожаную обивку. — Я ведь тогда так и не попрощался. Ты ушла молча. И теперь я тоже ухожу, так ничего и не сказав. Он открыл глаза. Очертания комнаты расплывались. По углам поползли длинные тени. Чуда не случилось — никакого призрака. Никакого знакомого запаха её крема. Вокруг была только холодная, равнодушная роскошь его изгнания. — Пожалуйста, — выдохнул он в темноту. — Не оставляй меня одного. Но тишина не ответила. Она лишь растекалась вокруг — бесконечная, мертвая, растянувшаяся на тысячи километров до самой России.
