Что-то там про Стрейзанд

Take me to church I'll worship like a dog at the shrine of your lies I'll tell you my sins and you can sharpen your knife Offer me that deathless death Oh, good God, let me give you my life

— Hozier

      Три дня.       С момента публикации поста прошло именно столько времени. С тех пор, как тщательно подобранная лигой подпись превратилась в нечто необузданное. С тех пор, как его имя перестало принадлежать ему и превратилось в нечто, что он и сам уже не понимал, как воспринимать.       Он чувствовал себя измотанным, опустошенным. Тело болело, как после сильного гриппа: кости ныли, мышцы отяжелели, горло болело от поверхностного дыхания. Он не спал как следует с первой ночи. Каждый раз, когда он засыпал, его сны резко прерывались звуками: щелчки затворов фотоаппаратов, вспышки света, безликая толпа, кричащая его имя.       Его дом должен был быть местом тишины и уединения.       Но сейчас в квартире царила совсем не мирная тишина. Она напоминала падение атмосферного давления перед тем, как обрушится торнадо.       Шейн стоял посреди гостиной. На нем были спортивные штаны «Вояджерс» и тренировочная толстовка, пахнущая моющим средством и холодным потом. Он не мылся больше двадцати четырех часов. Он не ел с тех пор, как #ХОЛЛАНОВ стал популярным. На гранитной кухонной столешнице лежал протеиновый батончик, который он развернул три часа назад, откусил кусочек и бросил, потому что жевание казалось ему невыносимо громким.       Он чувствовал себя загнанной дичью.       Это было единственное подходящее слово. Он чувствовал то же, что, должно быть, чувствует олень, когда выходит на поляну, ветер резко меняется, и зверь понимает: его выслеживали очень, очень долго.       Его телефон лежал на журнальном столике. Он был повернут экраном вверх и вибрировал.       Бззз.       Две секунды спустя.       Бззз.       Это был неумолимый, ритмичный барабанный бой, который, казалось, синхронизировался с неистовым биением его сердца. Каждая вибрация была сигналом. Каждый сигнал телефона был словно выстрел вслепую от незнакомцев, разрывавших его душу на куски.       Шейн подошел к окну. Он держал блэкаут шторы плотно задернутыми, из-за чего в комнате стояли вечные искусственные сумерки. Он не мог рисковать, открывая их. А что, если там, внизу на асфальте, дежурят фотографы? А вдруг у кого-то есть телеобъектив?       Ты такой параноик.       Только теперь всё изменилось, да? Теперь — уж точно.       С подачи пиарщиков НХЛ, решивших спалить его жизнь дотла, он больше не был спортсменом. Он стал медийным персонажем. Марионеткой в чужих руках.       Он вернулся к кофейному столику. Он знал, что не стоит смотреть. Фара, его агент, звонила ему сегодня утром пять раз.       Уйди в тень, Шейн. Ничего не пости. Не лайкай. Даже не открывай приложение. Завтра встречаемся с генеральными менеджерами. Просто… пережди.       Перетерпи это. Как будто это был какой-то спад. Как будто это было растяжение паховой мышцы.       Как будто можно просто перетерпеть, когда в твоей душе на всеобщем обозрении копаются миллионы.       Шейн потянулся к телефону. Его рука дрожала. Это был мелкий, высокочастотный тремор, который доходил до самого предплечья. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел то, что собственное тело его предает       Он разблокировал телефон.       Экран мгновенно вспыхнул, ярко озарившись в тускло освещенной комнате. Он прищурился; сердце уже бешено колотилось. На мгновение он задумался: не положить ли его обратно. Притвориться, ещё на час, что мир вокруг него не изменился.       Он этого не сделал. Сначала он открыл сообщения, потому что это показалось ему безопаснее, чем остальное.       Их были сотни. Товарищи по команде. Старые друзья. Люди, с которыми он не общался со времен юниорских соревнований. По мере того, как он пролистывал список, тон менялся: замешательство, беспокойство, натянутая нейтральность, плохо скрываемое любопытство. А было и кое-что и похуже, что он не хотел сейчас осмысливать.       Ты в порядке?       Чувак, ну и дичь. Как будто ты реально гей и запал на Розанова. Это же не так, да? Ха-ха       Позвони мне, когда сможешь.       холлзи ты что пассив для Розанова не парься мы ему зубы выбьем. будто наш кэп будет заглатывать члены 😂 хотя можешь нагнуть его 😂😂😂😂😂😂 он уж точно это заслужил       Он не ответил ни на одно из них.       В чём-то социальные сети были хуже.       Твиттер автоматически обновился, затянув его в эту трясину.       @ilyashugecock я покадрово посмотрела видео с рукопожатием с игры 2013 года и говорю вам: Шейн не злится. Шейн пихдец как возбужден. Посмотрите на его горло. Посмотрите, как он сглатывает. Он чуть не давится от желания.       Шейн ощутил, как по телу прошла холодная дрожь, и к горлу подкатила тошнота.       Он помнил то рукопожатие. Он помнил запах пота Розанова: тяжелый и резкий. Он помнил жар, исходящий от его тела. И он помнил сокрушительный, удушающий прилив желания к нему.       Он наивно полагал, что никто не заметил. Думал, что никто не догадается.       Но интернет увидел желание. И самое ужасное, что они оказались правы.       Он опустился на диван, подтянув колени к груди. Он чувствовал себя маленьким.       Его клеймили геем. Сам он об этом как-то никогда не задумывался. Вроде бы. Да и сил на то, чтобы прямо сейчас копаться в себе, у него не было. Но весь мир вокруг, казалось, буквально помешался на этой теме.       Переключившись на другое приложение, Шейн решил лично проверить, насколько всё плохо. И открыл Тамблер. Он установил его совсем недавно, и теперь какая-то часть его души панически боялась даже смотреть на экран.       Дыхание перехватило, стоило увидеть первое же фото по тегу.       Это был фотошоп. Кто-то взял фото Шейна из послематчевого интервью — где он весь потный с уставшими глазами — и отредактировал его. Линию челюсти сделали мягче. На щеки добавили румянец, которого там и в помине не было. Сделали глаза больше и добавили в них влажного блеска.       И в довершение всего его прифотошопили к явно беременному телу.       Шейн уронил телефон на подушку, словно тот был радиоактивным.       — Что за херня? — прошептал он. В пустой комнате его голос прозвучал слабо и испуганно.       Он смотрел на телефон. И не мог отвести взгляд. Подпись гласила: #Омегаверс #мужскаябеременность #Гнездование #малышка       Он не знал таких слов. Омегаверс? Гнездование? Дрожащими пальцами он снова взял телефон. Он погуглил.       Прочитал первый результат поиска. Затем второй.       Холодный, липкий ужас начал медленно ползти вверх по его позвоночнику. Это было похоже на боди-хоррор. Словно он оказался в кино Кроненберга, где кожа отслаивается, являя миру некую искаженную суть внутри.       Они не просто клеймили его геем. Они переписывали его биологическую сущность.       Эти люди… они видели в нём сосуд.       Для них он был изнеженным. Кем-то, кого можно использовать для размножения. Конечно, с Розановым было не меньше подобных артов, но сейчас он видел только собственные. По крайней мере, пока.       Он не презирал изнеженность или деторождение, но это.? Это было сродни насилию над его личностью.       @hollanov_truth: хедканон: Шейн такой зажатый, потому что борется со своей биологией. На льду он строит из себя Альфу, но мы-то знаем, что в постели он — чистая Омега. Посмотрите, какой он крошечный рядом с Ильей. Посмотрите, как Илья нависает над ним. Шейн так отчаянно хочет узла, что аж с ума сходит. Он хочет, чтобы Илья вколачивал его в кровать так, чтобы она под ними разлетелась.       Шейн содрогнулся в рвотном позыве. Сухой спазм был такой силы, что отозвался болью в ребрах.       Узел.       Он чувствовал себя так, словно над ним надругались. И дело было не только в откровенных сексуальных сценах, хотя и этого было достаточно — пугала сама животная жестокость всего этого.       Он до сих пор не до конца понимал, что подразумевается под этой темой «омегаверса», но то, как о нем говорили, было… невыносимо.       Он встал и побежал в ванную. Вцепившись в края фарфоровой раковины, он посмотрел на своё отражение.       Это то, что они видят?       Он присмотрелся внимательнее.       Его глаза.       Он был наполовину японцем. Его мать была японкой канадского происхождения. У него были её глаза. У него были её тёмные волосы. Всю свою жизнь он боролся с тихим, вежливым расизмом хоккейной культуры.       «Ты недостаточно крупный, Холландер». «Ты слишком техничен, тебе не хватает напора». «Хороший канадский парень, но… ты понимаешь».       Он пахал вдвое больше остальных, чтобы его принимали всерьез. Чтобы в нём видели лидера. Чтобы стереть ту самую «инаковость», которая давала другим повод для пересудов. Он стал идеальным «золотым мальчиком», которым Канада могла гордиться       Он вернулся к телефону. Ему нужно было знать. Нужно было увидеть, пишут ли они и такое тоже.       Он пролистал ленту.       @shanes_porcelain_doll: Боже, Шейн такой… красивый. Прям экзотический. Совсем не похож на других игроков. Такая гладкая безволосая кожа. Ну чисто фарфоровая куколка. Неудивительно, что Илья хочет его разрушить.       @wasian_prince_99: всё потому что он — васиан. Он от природы покорный, думаю тут не надо объяснять почему? Это всё генетика. Он такой изящный. Словно создан для того, чтобы о нём заботился большой и сильный русский медведь.       Шейн почувствовал, как комната накренилась.       От природы покорный.       Смола в горле превратилась в кислоту.       Всё тот же расизм. Он был замаскирован под восхищение, но это была всё та же мерзость, которую он слышал в раздевалках с десяти лет. Всё то же убеждение: раз он азиат, значит — слабее. Женственный. Создан для того, чтобы над ним доминировал белый мужчина.       Ему и раньше говорили, что он красавчик. Даже Розанову нравились его веснушки. Шейн привык к тому, что его считают привлекательным. Подсознательно он понимал, что фанаты не со зла называли его «малышкой».       Джеки как-то сказала: «Малышкой может быть каждый, но быть «женой» — это работа для настоящего мужчины». Но теперь, когда всё это смешалось в одну кучу, у него в горле встал ком, что его едва не вывернуло наизнанку.       Малышка. Принцесса. Куколка.       Для них он был не хоккеистом. Он даже не был мужчиной.       Он был дырой. Красивой, экзотической дырой для Ильи Розанова.       А была и другая сторона, которая утверждала, что всё было наоборот.       Вопрос оставался открытым. Люди яростно спорили о том, кто кого трахает. И делали это с таким энтузиазмом. Каждый с пеной у рта доказывал свою правоту, и он знал, кто был убедительнее всего.       Шейн швырнул телефон через всю комнату. Он с ужасным треском ударился о стену и упал на ковер.       Он опустился на пол, уткнувшись лицом в ладони. Он чувствовал себя грязным. Ему хотелось содрать с себя кожу.       Он думал о своей маме. О боже, его мама. Она так гордилась им: собирала все его газетные вырезки, гордо повесила фото с драфта, рассказывала всем в своей церкви о своем сыне — Шейне Холландере.       Если бы она это увидела… если бы узнала, что её сына клеймят «племенной кобылой» — решила бы она, что виной всему её наследственность? Чувство стыда было настолько невыносимым, что ему было больно дышать.       Хуже всего было то, что ему именно так и нравилось — когда Розанов вжимал его в кровать. Он сходил с ума от возбуждения, когда Розанов доминировал в постели. На льду он ни давал ни пяди, а вот, когда они трахались…       И люди это заметили. В интернете его проанализировали под микроскопом и точно поняли: ему нравится ложиться под Розанова. Но это не делало его «племенной кобылой». Его желания не были продиктованы происхождением. Ему просто нравился такой секс. Это был вопрос предпочтений, а не расы.       — Я не могу, — прошептал Шейн в пустую комнату. — Не могу.       Он крепко зажмурил глаза.       Он не гей. Просто не мог им быть. Ведь если он гей, значит, они правы. Значит, он слабый. Значит, он — та самая покорная маленькая куколка, какой его все и считали.       Он — гетеросексуал. Должен быть. Ему нужна девушка. Ему нужна борода. Ему нужно подраться с кем-то в первой же игре сезона и сломать руку — просто, чтобы доказать всем, что он может.       Но даже когда он так думал, разум предательски подводил его.       Он подумал о Розанове.       Он подумал о руках Розанова. Не о том, как тот его завязывал или оплодотворял, а просто обнимал.       Он вспомнил, как Розанов смотрел на него в том гостиничном номере в Вегасе. Не просто с желанием подчинить — о, этого-то было в избытке. Тот взгляд Розанова навечно выжжен в его памяти — в нём было что-то такое, что оба предпочитали замалчивать. Розанов не заставлял его чувствовать себя маленьким и слабым — с ним он чувствовал себя живым.       Интернет же исказил всё до мерзотного гротеска. Они взяли единственное, что оставалось у Шейна чистым — эту пугающую, всепоглощающую близость с Розановым, — и смешали с грязью в обсуждениях, кто кого трахает.       Что плохого в том, что он хотел Илью Розанова? Да, ему нравилось заниматься с ним сексом, и ему нравилось быть пассивным партнёром в постели. Да какого хера это вообще кого-то должно волновать?       Ему казалось, что стены вокруг него сжимаются.       На другом конце комнаты снова завибрировал телефон — разбит, но всё еще подает признаки жизни.       Шейн уставился на него. Пусть всё прекратиться. Нужно позвонить в НХЛ. Нужно кого-то засудить.       Он прополз по ковру и подобрал разбитый телефон. Экран превратился в сплошное крошево — дисплей затянуло паутиной трещин. На экране высветилось новое уведомление.       Это был не твит. И не новый пост в тамблер.       Это было оповещение от гугл.       Новый результат по запросу: Илья Розанов + видео       Шейн нахмурился. Розанов был в Бостоне. Он должен был не светиться. Шейн кликнул по ссылке.       Российский сайт. Само видео было тёмным и плохого качества.       У него кровь застыла в жилах.       Это был Розанов — только не тот, кого он хотел увидеть.       Он нажал на видео.       Оно было громким.       Алексей Розанов был смертельно пьян. Он весь взмок от пота и выглядел как какая-то оплывшая и жалкая пародия на своего куда более успешного брата.       Он кричал в камеру.       Звуки доносились словно из глубокого колодца. Он едва мог разобрать, что там орёт этот придурок на экране. Но одна фраза в конце концов пробила пелену тумана. Шейн до боли захотел, чтобы эти слова никогда не слетали с чужих губ.       «— … он — ебаный пидор, — прорычал Алексей».       Это слово разорвало тишину в доме Шейна. Оно повисло в воздухе — уродливое, режущее, — примкнув к «Омеге», «Куколке» и «Пассиву», которые уже душили его.       Только в этот раз было иначе.       В интернете люди так его называли, потому что хотели владеть им.       Алексей Розанов назвал так своего брата, потому что хотел уничтожить его.       Видео резко оборвалось.       Шейн словно застыл на месте.       Игра окончена. Веселье подошло к концу.       В интернете люди думали, что рисуют какой-то роман. Пикантная забавная история об «васианской принцессе и русском медведе». Они и не осознавали, что для Шейна это было настоящим психологическим кошмаром.       А какого было Розанову? Какого было… Илье?       Шейн уставился в тёмный экран телефона.       Илья в Бостоне. Один. Смотрит, как его родной брат говорит, что он мёртв для своей родины.       Внезапно мощная, яростная вспышка ясности прорезала туман его собственного стыда. Это была та самая концентрация, которая спасала его на льду, когда на кону стоял исход матча. Гул в голове затих. Страх отступил.       Он не был Омегой. Он не был Куколкой. Он был капитаном «Монреаль Вояджерс». Он — ШЕЙН ХОЛЛАНДЕР.       А его… его… кем бы ни был Илья… у него были проблемы.       Шейн взял телефон. Он не открывал твиттер. Не проверял тренды. Он открыл контакты.       Отлистал до контакта «Лили».       Илья.       Шейн нажал на кнопку вызова и поднес телефон к уху. Сердце бешено колотилось о ребра.       Раздался гудок.       — Возьми трубку, — прошептал Шейн осипшим голосом. — Возьми трубку, придурок.       И ещё один гудок.       Он представил себе Илью в Бостоне в его пентхаусе. Видел ли он уже видео? Видел ли он комментарии, где его зовут «папочкой»? Пьёт ли он?       Страшно ли ему?       И ещё один гудок.       — Пожалуйста, — в тишину комнаты снова прошептал Шейн. — Не оставайся в одиночестве.       Он ответил.       Гудок прервался, и воцарилась тишина на том конце провода. Тяжёлая давящая тишина. Шейн сжал телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев.       — Илья, — выдохнул он. Долгую секунду ему никто не отвечал. Лишь судорожный вздох донёсся с той стороны.       — …Холландер? — голос Ильи был сиплым. Тихим. Напрочь лишённым прежней спеси и бравады. Сейчас он звучал совсем молодо. И испуганно.       Шейн прикрыл глаза, откинув голову на диван. Горячая слеза скатилась по его щеке. Он никогда не хотел слышать Илью таким. Никогда. В этот миг Шейну до безумия захотелось уничтожить того, кто довёл Илью до этого состояния.       — Я видел, — сказал Шейн.       — Угу, — прошептал Илья. — Так и понял.       И снова между ними воцарилось молчание. Тяжёлое. Напряжённое.       — А другое ты видел? — внезапно спросил Илья. Голос его дрогнул и зазвучал совсем хрупко. — Те… истории?       Шейн зажмурился.       — Угу. Я видел.       — Они думают, что я… жестокий, — сказал Илья. — Что я… в постели.       — Я знаю, — ответил Шейн.       — Я не обижаю тебя, — прошептал Илья, будто молитву. — Я бы не причинил тебе боль. Никогда.       Это разбило ему сердце. Было так больно. Вот он перед ним — Илья Розанов — «русская угроза», главный злодей лиги, самовлюблённый придурок — и он до смерти боялся, что Шейн считает его монстром. И всё из-за того, что какие-то незнакомцы в интернете написали про них порнушные фанфики.       — Я знаю, Илья. Это… это просто истории. Всё это не по-настоящему.       — А кажется, что так и есть, — ответил Илья. — Как будто они залезли мне в голову. И всё там исказили.       — Про меня они тоже пишут чушь, — произнёс Шейн. Ему нужно было отвлечь Илью. Разделить с ним эту ношу. — Они… Илья, они думают, что я могу забеременеть. Да и ты, видимо, тоже.       Наступило молчание. Ошеломлённое, полное недоумения молчание на том конце провода.       — …что?       — Забеременеть, — бесстрастно повторил Шейн. — Щенком. Из-за… биологии. Или волков. Я без понятия.       — Щенком? — переспросил Илья. Отчаяние в его голосе сменилось полным недоумением. — Это же… биологически невозможно. Ты — мужчина. У тебя нет… ну, той самой штуки, которая делает детей. Точнее, в которой вынашивают ребёнка. И люди не могут рожать щенков.       — Да в курсе я! — прикрикнул Шейн, уже едва сдерживая подступающую истерику. — Я знаю, что у меня нет нужных причиндалов! Но там три тысячи фанфиков, Илья! Три тысячи фанфиков про нашу матку! Ну, в основном мою, но и тебе тоже досталось!       На том конце провода Илья сначала фыркнул. Потом хихикнул. А затем не выдержал и рассмеялся — неподдельным искренним смехом. Немного истерично, немного рыдающе, зато он смеялся.       — Господи, — едва выдохнул Илья. — Ты? Беременный? Ты будешь скучной матерью. Скучной, Холландер!       Шейн расслабился и сполз по стене на пол. Его тоже прорвало на смех. Комментарий Ильи умудрился вытащить наружу его собственное мрачноватое чувство юмора.       — Из меня выйдет прекрасная мать, — слабо возразил Шейн. — Я — организованный человек. А вот у тебя ребенок вообще дисциплины знать не будет.       — Да ты его по… расписанию жить заставишь, — хмыкнул Илья. Голос его еще дрожал, но в него уже возвращалась привычная язвительность. — Будешь кормить младенца своей травой. Бедное дитя. — Про собственную беременность он естественно умолчал, подшучивая на Шейном.       Они сидели в тишине, связанные лишь спутниковым сигналом и абсолютным, запредельным абсурдом своей жизни. Мир вокруг них горел синим пламенем. Алексей поджёг фитиль, а интернет вовсю подливал масла в огонь.       Но сейчас, в темноте, на какую-то секунду они были просто Шейном и Ильёй.       — Холландер… Шейн? — в какой-то момент позвал его Илья. Смех затих.       — Да?       — Мне… мне страшно. — Признание повисло в воздухе. Илья Розанов никогда ни перед кем не показывал свой страх.       Шейн сильнее прижал телефон к уху, всем сердцем жалея, что не может дотянуться до Ильи через динамик.       — Знаю, — прошептал Шейн. — Мне тоже.       Слова Алексея Розанова… никто и никогда не заслуживал услышать такое в свой адрес. Шейн и сам на льду наслушался этого дерьма сполна, но почему-то, когда это прозвучало в сторону Ильи, его накрыло такой смесью обиды и ярости, что в голове на секунду просто помутилось.       — И что нам делать? — спросил Илья. — Отрицаем всё? Заведём девушек? Я могу жениться на Светлане.       Шейн скользнул взглядом по своему отражению в тёмном окне. Окинул взглядом пустую квартиру. Посмотрел на жизнь, которую так тщательно выстраивал ради собственной безопасности — и которая теперь превратилась в тюрьму.       Перед глазами стояли комментарии в сети: «Васианская Принцесса», «слишком зажатый», «эмоционально подавленный». Он ведь из кожи вон лез, чтобы оставаться «золотым мальчиком» канадского хоккея — и теперь всё пошло прахом.       — Не знаю. — Шейн не представлял, как решить эту проблему.       У него не было ни одной идеи.       Но он точно не хотел, чтобы Илья на ком-то женился.       И понятия не имел: вправе ли он признаться в этом.