А если я сойду с ума?

Воздух в Аркхеме всегда пахнет сыростью, антисептиком и тихим безумием. Но для Мелиссы это был уже не просто запах — это был вкус ее нового существования. Коридоры лечебницы для душевнобольных стали ее миром, а крики по ночам — колыбельной. Все началось с Готэма, города, который не дарил надежд, а лишь забирал их по крупицам. Не так давно переехав в Готэм из маленького, сонного городка вместе с мужем Майклом, Мелисса надеялась на новый старт, ведь ей предложили работу в участке младшим помощником шерифа. Должность была больше бумажной, чем опасной, но она все же питала слабую, теплившуюся в груди надежду подняться выше, вырваться из серости. Сняв на первое время маленькую квартирку, состоящую лишь из кухни, ванной и спальни, они утешали себя мыслью, что скоро подкопят и возьмут что-то побольше. Мужу Мелиссы, Майклу, работа в незнакомом городе не давалась, и она, стараясь быть поддержкой, смиренно ждала, не торопя его. Однако дни, тянувшиеся в унылую череду, недели, сливающиеся в одно серое пятно, и месяцы, полные немых упреков, ничего не меняли, лишь затягивая петлю обыденности. Вернувшись поздно ночью, что стало привычным из-за подскочившего уровня преступности, Мелисса едва доползла до своего порога, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости. Щелкнув выключателем в прихожей, она, почти не глядя, стянула кроссовки и побрела в кухню, заглянув попутно в спальню, где, как она и ожидала, лежал Майкл, обложившись пустыми пачками от снеков и блестящими банками из-под пива. По телевизору, заляпанному жирными отпечатками, передавали футбольный матч, и комментатор громко, почти истерично оповещал о движениях спортсменов. Но храп Майкла, булькающий и неровный, все же превосходил этот шум, наполняя комнату дребезжащим, органичным гулом. И лишь сейчас, остановившись посреди крохотного коридора, Мелисса с животной остротой поняла, насколько в квартире воняет. Затхлый запах пива, прокисшей рыбы и немытого мужского тела смешался в удушливый коктейль, комом подкативший к горлу и вызвав спазм тошноты. Быстро, почти бегом, она направилась на кухню и, сделав резкое движение, распахнула окно настежь, впустив внутрь морозный воздух ночного Готэма. Тошнота отступила, едва ее легкие наполнились холодной свежестью, но сердце, сжавшееся в комок, не отпускало. Прильнув лбом к прохладной стене, она обвела взглядом комнату, и ее охватило такое отчаяние, что слезы, горячие и соленые, сами потекли по щекам. В раковине, выстланной коричневатым налетом, как попало была скидана грязная посуда, а на столе, изляпанном засохшими пятнами, красовалась опрокинутая банка с остатками рыбы в масле, медленно и неотвратимо стекавшем тонкой желтой струйкой на пол. Желудок, не получавший пищи с самого обеда, издал громкий, болезненный зов о помощи. Правда, не стоило и надеяться, что в опустевшем, зияющем холодом холодильнике найдется хоть крошка. Со стороны спальни послышалось недовольное ворчание, а спустя пару минут на кухню, тяжело и шаркая босыми ногами, вошел он сам. Майкл предстал перед ней во всей своей «красе»: всклоченные, сальные волосы, небритое, оплывшее жиром лицо, грязная, некогда белая футболка и мятые шорты. Его мутный взгляд, полный раздражения от прерванного сна, скользнул по ней. — Вернулась, — бросил он не глядя, зыркнув на девушку исподлобья, и уселся за стол, с размаху опрокинув пустую пивную банку, после чего налил себе воды из графина, стоявшего рядом. — Сгоняй в магазин, купи чего-нибудь пожрать. — Что? — отшатнувшись от стены, будто от удара, воскликнула Мелисса, чувствуя, как ледяная волна бессильной ярости поднимается из глубин. — Ты сейчас серьезно? Я только с работы пришла, почему ты сам не сходил? — Так денежек-то нет, — пробурчал он, уставившись в стакан. — Я же вчера оставляла! — голос ее задрожал, выдавая накопившуюся усталость и обиду. — Так то было вчера. Все кончились, — отрезал он коротко, и в его тоне зазвучала привычная, раздражающая правота. — Когда ты уже найдешь работу? — Мелисса уперла руки в стол, стараясь не вляпаться в одно из многочисленных липких пятен, ее пальцы впились в дерево так, что побелели суставы. — Опять начала. Угомонись, женщина. Найду, когда найду, — махнул он рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошкары. — Моей зарплаты едва хватает оплатить квартиру, а еще много чего нужно купить! — Конечно, много чего купить, вон какие лохмы отрастила, на них много надо, — зло усмехнулся он, его взгляд, полный презрения, упал на ее некогда роскошные волосы. Схватив ее за прядь со всей силы, он больно дернул. — А мужа кормить нечем . У Мелиссы с детства были густые, пышные, волнистые волосы, доставшиеся ей в подарок от мамы и бывшие ее гордостью. Сейчас же, потеряв весь блеск и объем от мытья дешевым средством для посуды и бесконечного стресса, они висели тусклыми, безжизненными прядями. Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы. Выдернув с усилием свою прядь из его жирных пальцев, она отпрянула, сердце бешено заколотившись в груди, будто пытаясь вырваться наружу. — Если ты не возьмешь себя в руки, не прекратишь пить, я уйду от тебя, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала не просто угроза, а последняя, отчаянная мольба. Слова подействовали на Майкла как красная тряпка на быка. Встрепенувшись от похмельной апатии, он тяжело поднялся и, сделав два быстрых шага, оказался рядом, его огромная тень накрыла ее. Впившись сильной, грубой рукой в ее волосы у самых корней, он с такой силой притянул Мелиссу к себе, что у нее в глазах потемнело от боли, а в ушах зазвенело. — От кого ты уйдешь, дура? — зашипел он прямо в ухо, и запах перегара, смешанный с несвежим потом, обволок ее, вызывая новый приступ тошноты. — Забыла, чем мне обязана? А я напомню: за решетку захотела? Я быстро скину то видео кому надо. Воспоминание о том роковом ДТП, о панике, о бегстве и о его ликующем лице, предъявляющем ей запись на смартфоне, ударило с новой силой. Сделка, а потом и брак, оказавшийся клеткой из страха и долга. Стоя сейчас в этом грязном заточении, чувствуя его мертвую хватку, Мелисса до рези в зубах жалела, что тогда, год назад, не нашла в себе сил сдаться. — Отпусти, — попыталась она вырваться, слабо упираясь ладонями в его жирный бок, но ее усилия были тщетны против его массивной, обрюзгшей силы. — Ты посмотри на нее, совсем осмелела, баба. Я мигом тебя на место поставлю, — прохрипел он, и в его глазах вспыхнула знакомая, животная злоба. Потянув за волосы в сторону стола, он грубо, с размаху толкнул ее животом на жесткую столешницу. Край врезался в ребра, вышибая воздух и заставляя звезды вспыхнуть перед глазами. Придавив своим телом сверху, лишая возможности дышать, он начал одной рукой стаскивать с себя шорты. — В следующий раз не будешь мужу указывать, будешь знать свое место. — Пожалуйста, не надо… — лепетала она, пытаясь отбиться, вывернуться, но ее руки, слабые от усталости и отчаяния, бессильно скользили по его скользкой от пота коже. Ее взгляд, затуманенный слезами и паникой, метнулся в сторону и наткнулся на тяжелый графин из каленого стекла, стоявший в луже разлитой воды. И тогда отчаяние, копившееся месяцами, сжалось в тугой, раскаленный до бела шар ярости. Пока Майкл, сопя и ругаясь, возился с тугой резинкой ее брюк, ее пальцы, действуя почти сами по себе, нащупали шершавую, мокрую поверхность графина. Собрав в кулак последние остатки сил, она рванула руку и, не целясь, ударила наотмашь, вложив в удар всю накопленную ненависть, весь страх, всю беспомощность. Тук! Звук удара, глухой и страшный в своей конечности, оглушил на миг саму тишину. Каленое стекло пришлось ему точно по виску. Он замер, его хватка внезапно ослабла, а глаза, мгновенно протрезвевшие и наполненные шокирующим непониманием, уставились на нее, будто видя впервые. Потом, пошатываясь, словно пьяный, он отступил и рухнул на грязный линолеум с глухим, жирным стуком. С виска, прямо под всклокоченными волосами, тонкой, извилистой алой струйкой побежала кровь, медленно растекаясь по полу и образуя темное, блестящее пятно. Он застонал, низко и протяжно, и начал метаться, пытаясь подняться, его пальцы скользили в собственной крови. И этот звук, этот признак продолжающейся жизни, этого унизительного контроля, стал последней каплей. В Мелиссе что-то окончательно и бесповоротно переломилось. Острая, слепая паника сменилась леденящей, сверхъестественной ясностью, будто мир вдруг встал на свои места. Ее взгляд, холодный и сфокусированный, выцепил висящий на магните нож для мяса — длинный, с узким, отточенным до бритвенной остроты лезвием, поблескивающим в тусклом свете. Перескочив, не чувствуя под собой ног, через метающееся тело, она рванулась к стене и схватила рукоять, холодную и ребристую, идеально легшую в ее сжавшуюся ладонь. Дальше все плыло, как в густом, багровом тумане. Первый взмах, быстрый и решительный. Нож вошел в его плечо с глухим, влажным хлюпаньем, заставив Майкла взреветь уже не от злости, а от всепоглощающей боли и ужаса. Второй взмах. Третий. Она уже не слышала его воплей, не видела его искаженного лица. Перед глазами, залитыми красной пеленой, плясали лишь вспышки — алая, алая, алая. Остро наточенная сталь с пугающей легкостью врезалась в плоть, отскакивала, скрежеща, от кости и снова погружалась в теплую массу. Брызги крови, горячие и липкие, летели на стены, на потолок, на ее лицо, запекаясь солоноватой коркой на губах. Она била, не думая, не чувствуя, лишь слепо опуская и поднимая затекшую руку, пока под ней не перестало что-либо дергаться, пока от некогда человека, от ее мужа, тюремщика, шантажиста, не осталось лишь бесформенное, кровавое месиво, в котором уже никто и никогда не смог бы ничего опознать. Опомнилась Мелисса только тогда, когда в абсолютной, оглушительной тишине, нарушаемой лишь мерным стуком капель, падающих с лезвия, раздался резкий, настойчивый дверной звонок. Сосед, услышав душераздирающие крики и шум, вышел проверить, что происходит. Медленно, будто сквозь воду, опустив взгляд на свои руки, все еще судорожно сжимавшие окровавленный нож, она не увидела в них ничего, кроме одного цвета — яркого, насыщенного, всезаполняющего красного. Красные пальцы, красные ладони, красные рукава, словно она надела перчатки из жидкой краски. Весь мир сузился до этого оттенка. И тогда, отползая на пятках в сторону, все еще не выпуская рукоять из окоченевших пальцев и не отводя остекленевшего, пустого взгляда от того, что еще недавно было Майклом, Мелисса неожиданно засмеялась. Сначала это был лишь тихий, срывающийся на хрип смешок, будто она вдруг поняла невероятно пошлую и циничную шутку. Потом он перерос в надрывный, закатывающийся, безумный хохот, который сотрясал все ее изможденное тело, вырывался наружу сухими, лающими спазмами и отражался от залитых кровью стен крохотной кухни. Она смеялась над абсурдом, над ужасом, над обретенной, заплаченной такой страшной ценой свободой. В таком виде — сидя, точнее, обмякнув в луже уже темнеющей крови, сжимая в окровавленной руке нож и заливаясь истерическим, неостанавливающимся, пронзительным смехом — ее и обнаружили прибывшие сотрудники полиции. Она смеялась, не сопротивляясь, когда ее грубо выволакивали, скручивая руки за спиной холодными стальными браслетами. Она смеялась, когда ее лицом вперед затолкали в металлическую клетку патрульной машины, и ее хохот, искажаясь, разносился по салону. Она смеялась, сидя на голой скамье в камере предварительного заключения, и звук этот эхом отражался от бетонных стен, пугая даже видавших виды дежурных. Замолчала она, вернее, ее заставили замолчать, только в Аркхеме, когда на ее тело, все еще вздрагивающее в беззвучных конвульсиях, надели грубую, колючую смирительную рубашку, стянув ремни так, что едва можно было дышать, и вставили в рот тугой кляп. Но даже тогда, запертая в тишине собственного тела, она чувствовала, как этот смех, этот последний отчаянный выкрик ее сломленной души, вибрирует где-то внутри, не находя выхода. Надрывное эхо ее падения еще долго витало в холодных коридорах лечебницы, постепенно растворяясь в общем, нескончаемом хоре шепотов, стонов и тихого, сумасшедшего смеха, что навсегда стал ее новым домом.