А если я сойду с ума?

Действие таблеток притупляло сознание, обволакивая его ватой, сквозь которую не могли пробиться ни чувства, ни мысли. Оставалась только пустота — звенящая, бездонная, абсолютная. Мелисса больше не считала свои визиты к главврачу. Они превратились в часть ритуала: укол, кабинет, а затем возвращение в палату, где она сворачивалась калачиком у стены. Она лежала, глядя на выцветшую краску, пока одинокая предательская слеза не находила лазейку сквозь пелену забвения, чтобы скатиться по щеке и исчезнуть в наволочке. Но когда транквилизаторы отпускали, наступал ад. Все чувства, запертые на замок, вырывались наружу диким зверем, накрывая девушку с головой ледяной волной отчаяния. Она задыхалась в немом крике, который разрывал грудь, но не мог вырваться наружу. Пальцы до хруста впивались в подушку, а ногти скребли стену, пока на обоях не появлялись кровавые полосы. Казалось, она хотела выцарапать из этой реальности себя или хотя бы ту боль, что её пожирала изнутри. И без того хрупкое тело превратилось в живой скелет, обтянутый бледной кожей, а под глазами залегли черные провалы, в которых утонул последний свет. Мелисса больше не была собой. Она стала одной из теней Аркхэма, потерянной душой, блуждающей в лабиринтах безумия и равнодушия.

***

Общий зал встретил её привычным монотонным гулом голосов. Опустившись на продавленный диван перед телевизором, она машинально поджала под себя ноги и уткнулась подбородком в колени, уставившись пустым взглядом в мельтешащий экран. Картинки наконец обрели смысл, но он был ей безразличен. Рука сама скользнула в шов обивки, пальцы механически ощупывали грубую ткань — и вдруг острая боль кольнула подушечку. Глаза распахнулись. В них полыхнуло узнавание. Как? Как она могла забыть?! То ли адреналин выжег остатки препаратов, то ли сами таблетки потеряли власть над ней, но разум прояснился, обрушив на неё всю тяжесть реальности. Мелисса замерла, боясь спугнуть это хрупкое состояние ясности. Осторожно, крадущимся движением, она выудила из тайника шпильку. Взгляд заметался по палате, выискивая среди серой массы знакомый силуэт, и наткнулся на затылок с ярко-зелеными волосами. Он. Словно почувствовав её взгляд кожей, Джокер медленно обернулся. На долю секунды их глаза встретились, и в его зрачках блеснуло что-то живое, хищное. Мелисса, стараясь не делать резких движений, поднесла руку к волосам, якобы поправляя их, и чуть повернула ладонь, сверкнув шпилькой. Затем так же незаметно убрала её обратно. По едва заметному изгибу его губ, по тому, как вспыхнули безумным огнем его глаза, она поняла: он всё понял. Оставалось только ждать. — Вот ты где, наша красавица, — слащавый голос за спиной прозвучал как пощечина. Двое санитаров заслонили собой телевизор и весь мир. — Пойдем, моя хорошая. — рука в перчатке протянулась к ней. — Нет! — Мелиссу словно подбросило. Она вжалась в спинку дивана, мотая головой, вцепившись в подлокотник. — Не надо, пожалуйста! Но церемониться с ней никто не собирался. Грубые руки вцепились в предплечья, рывком стащили с дивана и потащили к выходу. Ноги Мелиссы подкашивались, она спотыкалась, пыталась упираться, в ее горле зарождался хриплый, отчаянный вой: — Отпустите! Не надо! Пожалуйста, не надо! — слезы градом катились по щекам, застилая глаза, путая дыхание. — Да чтоб тебя, психованная, — выругался один из санитаров. Её бросили на холодный кафельный пол, и через секунду острая игла впилась в вену. Легкое жжение, и мир поплыл. На этот раз доза оказалась слишком велика, или организм, измученный химией, не выдержал. Сознание не просто померкло, оно рухнуло в кромешную черную яму, где не было ни мыслей, ни чувств, ни самой Мелиссы. В себя она не приходила даже тогда, когда санитары, переглянувшись и спрятав купюры в карманы, передали ее, словно куклу, в руки главврача. — Ну что, моя дорогая, как самочувствие? — его пальцы скользнули по ее щеке, убирая спутанные волосы. — Вижу, сегодня тебе значительно лучше. Моя терапия явно идет на пользу, — он довольно хмыкнул, разглядывая абсолютно пустое лицо. Мелисса стояла, слепо глядя в пространство перед собой, не реагируя на голос, на прикосновения, ни на что. — Ложись сюда, моя дорога, не будем терять время, — он подвел ее к столу, смахнул бумаги и, надавив на плечи, заставил согнуться, уложив животом на холодную столешницу. — Сегодня у меня его мало, так что быстро закончим. — Знакомый шелес разрываемой упаковки, шорох одежды. — Вот так... Тяжелая рука легла ей на поясницу, скользнула ниже, под подол больничной сорочки. — Эй! — Голос, прозвучавший будто гром среди ясного неба, хлестнул по напряженной тишине кабинета. Главврач дернулся так, словно его ударило током. — Какого черта?! Кто посмел... — он начал поворачиваться, но договорить не успел. Тяжелый деревянный стул со свистом рассек воздух и с чудовищной силой врезался прямо в лицо доктора. Удар был такой, что стул разлетелся в щепки, а главврач, даже не вскрикнув, мешком рухнул на пол, заливая его темной, быстро растекающейся лужей крови. Джокер стоял на пороге, тяжело дыша. На его лице, больничной рубашке, руках алели свежие брызги. Он провел пятерней по волосам, откидывая назад влажные зеленые пряди, и его взгляд, все еще горящий бешенством, упал на неподвижную фигурку у стола. Он пересек кабинет в два шага и бережно, словно величайшую драгоценность, поднял девушку на руки. Она была пугающе легкой, безвольной, как тряпичная кукла. Ее голова безжизненно запрокинулась, а глаза, широко открытые, смотрели в никуда — пустые, стеклянные. — Черт... — выдохнул Джокер, и в этом слове смешались ярость, сожаление и что-то еще, чему не было названия. Он осторожно опустил ее на диван, заботливо, почти нежно, прикрыл ладонью ее веки. — Отдохни пока, детка. Он выпрямился, и в его руке, словно по волшебству, появился перочинный нож. В свете тусклой лампы блеснуло лезвие. С хищной, страшной улыбкой, медленно застывающей на губах, Джокер развернулся к телу, распростертому на полу. Его тень, длинная и искаженная, накрыла главврача, и в кабинете повисла звенящая, предсмертная тишина.