does love flow through human veins?

Когда на твоих глазах кинжал вонзается прямо промеж глаз очередного ассистента, тебе немного интересно: действительно ли это такой потрясающий трюк и просто супер-реалистичные манекены; или же тебе стоит наконец посмотреть правде в глаза. На самом деле какой бы из вариантов не был правдивым, ты не думаешь о судьбе женщины с размозжённым черепом дольше мгновения, потому что публика вокруг разразилась громкими аплодисментами, а ты не можешь не присоединиться – если забыть о финальной ноте выступления (а ты уже), шоу Пьеро снова доставляет тебе удовольствие. Ты приходишь посмотреть на него уже в который раз, и каждое выступление отличается от предыдущего – каждый танец, каждое движение на сцене уникально. Взмахи острыми кинжалами все равно что прекрасная музыка – леденящий сознание звук рассекаемого воздуха, от которого волосы шевелятся на затылке, а когда острие достигает цели… Нет, у тебя нет садистского желания смотреть, как разрезается и разлетается в стороны плоть «отважных» ассистентов в розовом; тебе немного любопытно. Шоу заканчивается, и ты обыденно как можно раньше покидаешь палатку, чтобы не стоять в толкучке, ожидая, что пёстрый артист сам будет искать твоей компании и – о чудо – не проходит и пяти минут, как Пьеро уже утаскивает тебя подальше от снующих между шатрами людей в более неприметный угол, выглядя при этом взволнованным. Ты прекрасно знаешь, что он не упустит ни единой свободной минутки впустую, не даст уйти вот так, не уделив все свое внимание тебе; а ты никогда не уходишь из цирка сразу, не обменявшись с Пьеро парой-десятком ласковых слов. Ты не знаешь, какое сейчас выражение на твоем собственном лице и как бы себя вела другая, обычная девушка, увидев кровавое представление в сотый раз, но что знаешь точно, так это что выдавать свои настоящие эмоции за что-то другое нет нужды. — Твои выступления поражают меня снова и снова, — не успевает Пьеро и рта раскрыть, как уже покрывается румянцем. — Все-таки ты мастер метать кинжалы! Ты беззаботно восклицаешь всякую хвалебную чепуху, хватая собеседника за руку и потянув вниз, до уровня своего роста, не дожидаясь, пока он сам наклонится к тебе — чтобы нежно говорить тихим голосом так, чтобы слышала только ты — и довольно смотришь на широкую улыбку на лице Пьеро. Видеть эту забавно смущающуюся голову в дурацкой шутовской шляпе всегда так приятно; ты гадаешь, действительно ли могут твои такие простые слова вызывать в другом человеке такую бурю обожания, но в любом случае радуешься его хорошему настроению — и своему тоже. — Госпожа… Твоя похвала, как и всегда, заставляет мое сердце выпрыгивать из груди, — Пьеро с большой охотой сохраняет нынешнее положение — твоя рука все еще поверх его, где-то между вашими телами, стоящими слишком близко друг к другу, словно двое влюбленных, прячущихся за углом от родителей; нелепое сравнение — но какая-то глубокая и темная часть тебя извращенно ухмыляется. Пьеро пристально глядит сверху вниз; тебе хочется думать, что он наслаждается видом. — Наблюдать тебя в первых рядах каждый раз так привычно, что я не знаю, смогу ли выступать как раньше, если ты не смотришь на меня, — он наклоняется еще ниже, практически прижавшись к твоему уху; волосы на виске трепещутся от теплого дыхания. — Дорогая, придешь ли ты завтра снова? Пьеро выжидающе смотрит тебе прямо в глаза, прожигая дыру в сознании и сердце раскаленным золотым теплом, желая слышать один конкретный ответ. Так очаровательно оскаливаются острые зубы в хищной улыбке, а яркие глаза изгибаются полумесяцами, превращаясь в тоненькие щели, гипнотизируя тебя. Конечно, ты даешь милому клоуну то, что он заслуживает. — Само собой, и послезавтра тоже, — свободной рукой ты слегка щелкаешь по гладкому лбу, как бы говоря «что за глупость, как я могу не прийти» и складываешь лицо в гримасу. В самом деле, ты ни капли не преувеличиваешь в своем недовольстве — навещать Пьеро в цирке после работы стало традицией в последнее время, а от нарушения рутины у тебя начинается тревога. Пьеро всегда рад слышать от тебя любую сладкую глупость, утешающую одержимую тоску по твоему присутствию. Ты немного беспокоишься, что этот человек постоянно носится следом за тобой туда-сюда, как хвостик — неизвестно, отдыхает ли он вообще, если днем он либо на своем рабочем месте, либо на твоем, а ночью… Что ж. — Позволь мне проводить тебя домой, госпожа. В темное время суток может быть небезопасно идти одной, — Пьеро ненавязчиво подстраивается тебе под бок и мягко берет твою руку в свою, как будто не оставляя тебе иного выбора кроме согласия; коварная стратегия легко раскрыта, но ты действительно не собираешься ему отказывать. И поэтому шагаешь домой в сопровождении высокой фигуры сзади. Пьеро идет на шаг позади, зорко наблюдая за твоей тощей фигуркой, так и норовящей растворится в окружающей тьме без следа. В этом крошечном городе практически в любом месте дальше нескольких метров от главной дороги не работает или вовсе отсутствует освещение, и все же ты привычно рассекаешь легкой походкой ночную темноту, даже не задумываясь, что может в ней таиться. Твоей высокой тени сзади скручивает внутренности от мысли, что ты всегда ходила по этим темным улицам совсем одна, столь маленькая и хрупкая, а непредсказуемый мир мог сотворить с тобой что угодно, пока его, твоего верного защитника, нет рядом. Ему бы не оставлять тебя ни на минуту, потому что Пьеро уже понял, что ты относишься к себе с такой же равнодушной холодностью, как и к другим — но не к нему — и тогда он бы показал тебе, какая ты на самом деле чудесная, как он сильно любит тебя, его маленькую звездочку… Ты всегда так добра к нему, так великодушна, что он не пожалеет своих сил, чтобы отплатить тебе тем же, уничтожая любую мерзость, которая посмеет прикоснуться к тебе. Тем временем ты не ведаешь о темных мыслях в светлой голове, лишь ощущаешь на затылке пристальный взгляд на протяжении всей дороги… Ну, в любом случае, путь окончен, и вот ты уже стоишь напротив своего дома — висевшее молчание прерывается. Ты видишь, как Пьеро меняет выражение лица на неловкую рожицу, и вздыхаешь про себя, видя, как его все еще что-то беспокоит; на самом деле тебе иногда тоже немного неспокойно, когда ты остаешься дома… одна. Строго говоря, регулятор твоих нечастых эмоциональных проблем стоит сейчас прямо рядом с тобой, совершенно точно чересчур близко, не подавая желания расстаться. …Ты знаешь, что клоун бывал у тебя в гостях неофициально приличное количество раз, но как насчет визита через парадный ход? Красной дорожки, к сожалению, у тебя нет. Можно догадаться, как Пьеро отреагирует на такое заманчивое предложение, но ты все равно высказываешь свою идею вслух — и вот уже стоишь в тесной прихожей своей квартиры, а рядом взволнованно осматривается твой высокий гость. — Миледи, должен сказать, я очень признателен за твое приглашение… — ты пытаешься не обращать внимания на то, как Пьеро пытается сделать вид, будто плохо знаком с твоей квартирой и вежливо ждет, пока ты не пройдешь вперед первая. — Кажется, это первый раз, когда я посещаю тебя в такой спокойной обстановке, не так ли? — на самом деле это не первый его визит, когда ты не спишь, но первый, когда ты именно пригласила его войти, отчего Пьеро не может сдержать свое предвкушение. — А, правда? Хаха, похоже на то, — ты неловко улыбаешься на его слова, освобождая от своего присутствия и так тесное пространство входной двери. Когда ты все-таки покидаешь прихожую, то замечаешь тусклый свет в глубине квартиры — видимо, вчера ты забыла выключить телевизор, и бедолага работал всю ночь и день напролёт… Что же, вот и идея для досуга. Ты оглядываешься на Пьеро, который замер в дверном проеме, выжидающе глядя на тебя и как бы спрашивая что теперь?? Он старается избегать глазами балконную дверь и твою аккуратно заправленную кровать, никак себе этого не объясняя. — Не хочешь посмотреть телевизор? — кровать мягко скрипит и прогибается под весом, когда ты сходу плюхаешься среди мягких подушек и беззаботно хлопаешь по свободному пространству рядом. — О, тут как раз идет кое-что любопытное, — краем глаза ты замечаешь, что по экрану крутят интересную передачу, которую ты иногда смотришь в свободные вечера — это что-то из разряда иллюминатов и теорий заговора, но чтобы разрядить затёкший после работы мозг неплохо подходит; в другое время ты думаешь об этом как о комедийном шоу. Переведя взгляд с экрана, ты замечаешь, что твой гость все еще задумчиво стоит поодаль, но, заметив твой взгляд, все же смещается и подходит к удобно устроившейся среди подушек тебе. Источник света в комнате — все еще старенький и тусклый экран, и ты не можешь как следует рассмотреть выражение лица человека, который плавным движением опускается не на кровать рядом с тобой, а на ковер перед, и мягко кладет голову тебе на колени. — Я не могу доставлять леди неудобства в ее собственной постели, — Пьеро смотрит на тебя снизу вверх большими золотыми зрачками, а руки его осторожно тянутся к твоим свободно свисающим голеням, прижимая их к себе. — Моя дорогая, ты не возражаешь, если я побуду здесь? — колокольчики слабо позвякивают от движений, а плотная ткань одежды щекочет мягкую оголенную кожу, вызывая редкие мурашки. …Ты невольно диву даешься такому странному положению, но невинное выражение лица того, кто так по-собственнически прибрал себе твои ноги… в качестве подушки… в конце концов ты не находишь слов возражения и не говоришь ничего; с нечитаемым лицом ты откидываешься глубже в подушки, рукой нащупываешь где—то в складках кровати пульт от телевизора, а другую отпускаешь ненавязчиво исследовать переплетения длинных волос, рассыпавшихся по коленям. Волосы Пьеро так приятно ложатся в руку - мягкие и послушные, гладкие, как настоящий шелк; на самом деле тебе они очень нравятся - а тебе мало что нравится – и лучше бы ни единому волоску не падать с этой чудесной головы. Ты могла бы сколько угодно делать вид, что чужие чувства односторонние, притворяясь, как ты отлично умеешь это делать, но тебе правда очень нравится этот человек - или какой термин лучше использовать – и все его составляющие. …Как греховно – впервые тобой овладевает жадность такая, что хочется чужого внимания бесконечно много, даже если его и так бесконечно много, и чтобы присутствие никогда не прекращалось. Наверное, твое мастерское умение копировать других срабатывает со сбоями, но что поделать – ты не против посоревноваться с Пьеро, кто кого сильнее задушит своей любовью. — Моя дорогая, это занятие тебе больше по душе? — разумеется, обладатель чудесной головы ни разу не против происходящего у себя на макушке – Пьеро лишь крепче обхватывает твои ноги, деликатно скользя когтистыми пальцами по лодыжкам так, чтобы не поцарапать нежную кожу; подвигается еще чуть ближе, теснее прижимаясь щекой к твоим бедрам и тычась макушкой в ладонь, перебирающую мягкие пряди, требуя, чтобы тепло никогда не уходило. — Прошу, трогай где пожелаешь. Улыбаясь чеширской улыбкой, он щурится, как большой довольный кот, и ты тоже невольно приподнимаешь уголки губ в ответ на заявление, тихо выдыхая себе под нос. Ты аккуратно откидываешь челку с чужого бледного лица, воздушно проведя костяшками вдоль и остановившись на щеке, возле глаз. Расплавленное золото обжигающе смотрит на тебя из темноты глазниц, следя за каждым движением и направлением твоего взгляда; смотри только на меня. Когтистая рука оказывается поверх твоей, прижимая еще ближе к себе - в полумраке ты смутно различаешь движение, и твоя ладонь оказывается поверх чужих теплых губ; Пьеро мягко целует тонкую руку, глядя прямо на тебя своими сверкающими глазами, такими яркими и горячими в полумраке комнаты. Пульт, так и не найденный, забыто продолжает лежать где-то посреди подушек. …Пьеро нагло отвлекает тебя от просмотра твоей глупой передачи; от мысли, что ты потакаешь этой улыбающейся голове с бубенчиками уже в который раз, хочется улыбнуться еще шире, и ты надеешься, что твоё дурацкое выражение неразличимо в тенях спадающих волос. Наклонившись вниз, ты любуешься двусмысленной сценой еще некоторое, пока взгляд не цепляется за те самые бубенчики на клоунской шляпе, абсолютно неуместной в нынешней атмосфере. Ясно, что дело с этими колпаками нечисто – ты вообще никогда не видела, чтобы кто-либо из цирка разгуливал без них; тебе снова немного любопытно. Ты рассматриваешь лицо в своих руках еще мгновение, прежде чем применить небольшое усилие и притянуть фигуру ближе к себе, подальше с жесткого ковра на полу. Пьеро беспокоится о сохранности твоей постели, но все равно послушно следует за теплыми руками, прижимаясь ближе и – может быть, это игра света и тени, потому что невозможно улыбаться еще шире – но тебе кажется, что у него это получается. Теперь положение менее удобно для твоих ног – Пьеро практически лежит сверху, намертво придавливая весом твою нижнюю половину тела к дивану – но тебе не придется сгибаться в три погибели, чтобы дотянуться лицом до другого лица. С упоением ты зарываешься в чужую макушку, вдыхая аромат чего-то сладкого, похожего на клубнику или шоколад; действительно, Пьеро напоминает клубничку в шоколаде, думаешь ты. упомянутая клубничка ни за что не станет упускать возможности насладиться таким интимным общением, обхватывая сильными руками твою талию и поясницу и лаская так настойчиво, что ты невольно беспокоишься за свои кости; лицо с очаровательным румянцем утыкается тебе куда-то в солнечное сплетение, вышибая последний воздух из легких, и это определенно не из-за приложенной силы. Слишком щекотно где-то внутри от такого положения, и щекотно снаружи из-за пушистых волос, лезущих в лицо, так что ты не можешь не зависнуть на пару мгновений, как потерявшая ориентацию муха, пытаясь успокоить бьющийся за ребрами орган. — Дорогая, я слышу, как громко бьется твое сердце… Я надеюсь, оно стучит так только для меня, — …этот любвеобильный парень не даст тебе перевести дыхание. Пьеро лишь теснее прижимается к твоей груди, словно желая слышать прекрасную музыку твоей души, блаженно прикрывая глаза. — …Знаешь, у тебя очень красивые волосы, — вся сладкая чушь пролетает мимо ушей; к счастью, твоего лица никому не видно, ведь оно наверняка такое же красное, как костюм этого мистера Клубнички. Если бы у такого аморального создания, как ты, было бы сердце, оно наверняка принадлежало бы некому столь же нечеловеческому созданию. Ты тихо вздыхаешь, скользя взглядом по несчастной клоунской шляпе и проступающим под ней очертаниям. Если в этой комнате два нечеловека, то почему один из них всегда открыт перед другим, а второй все еще прячет настоящего себя? Ты не хочешь резко делать что-то, что ему не нравится или доставляет дискомфорт. Пьеро самозабвенно вдыхает твой аромат, закрыв глаза и вслушиваясь в тихое биение человеческой груди, а ты аккуратно касаешься края головного убора, привлекая внимание постукиванием пальцев по ткани. Руки на твоем теле слегка напрягаются, но тут же расслабляются, лишь слегка надавливая когтями на кожу сквозь слой одежды. Но ты ощущаешь, как плечи под твоими пальцами все еще напряжены, а тело угрожающе шевельнулось, будто тёплый человек собирается подняться и покинуть свое место подле тебя – ты тут же запрещаешь это, с силой опустив руку на чужую широкую спину. — Госпожа, я знаю, что тебе интересно, и я польщён твоим вниманием, но поверь мне… — Пьеро беспомощно поднимает на тебя взгляд, слегка качая головой, но больше не пытаясь сопротивляться твоей тонкой хватке. Высокая фигура опускается на прежнее место, лишь слегка смещая вес, чтобы ладонью дотянуться до твоей. — …Людям обычно не нравится знать, что находится за нашими масками. Лучше оставить это на месте, — острые пальцы не достигают цели, потому что ты работаешь на опережение – хватаешь Пьеро первой, останавливая. Грубая перчатка плотно облегает безобразно длинные когтистые пальцы, не давая никакой информации, что находится под слоем черной ткани. Острые кончики могут выглядеть угрожающе, и определённо таковыми являются – ты можешь только догадываться, сколько плоти было ими истерзано – но хищные когти всегда притупляются, когда касаются твоей нежной кожи; ты не можешь не испытывать искушения подобраться поближе, рассмотреть получше, докоснуться. Перчатки – всего лишь меньшее из зол по сравнению с маской и шляпой, и ты больше не будешь любезничать с этим беспокойным клоуном. — Я не боюсь того, что увидят мои глаза, но боишься ты, — настойчиво сжимая чужую руку и стягивая кусок ткани под ошеломленным взглядом, ты подносишь бледные пальцы к губам, даря невинный поцелуй в костяшки, а после накрывая сверху другой ладонью; словно ты держишь в руках прекрасную ладошку принцессы, самое драгоценное сокровище, а не истерзанную шрамами и временем уродливую конечность — так трепетно и бережно, что Пьеро сомневается в своих глазах и реальности происходящего, что кто-то может быть настолько деликатным и добрым к нему… кроме тебя, звучит мысленная пощечина, никто, только ты, его маленькая звезда. Пьеро не знает, сколько еще сможет сдерживать удушающее тление в груди, свое навязчивое желание присвоить каждую клеточку твоего тела, каждый сантиметр бархатной кожи, навсегда забрать себе все прекрасные сокровища… — Почему? — ты видишь, что собеседник вот-вот расплавится под твоим нежным прикосновением – расширенные зрачки переливаются вязким, тягучим светом и просто пялятся на ваши сцепленные руки. Хищные глаза плавно перемещаются к твоему лицу, тщетно пытаясь рассмотреть что-то, чего там нет и никогда не было, и ты вопросительно склоняешь голову, снова прижимаясь кожей к шершавой поверхности. Теплое дыхание касается оголенных пальцев, без каких-либо препятствий, и Пьеро чувствует себя опьяненным от такой непозволительной сладости, поэтому просто подается вперед, не в силах сопротивляться. Обе когтистые руки оказываются на твоих щеках, притягивая невыносимо близко к горячему лицу, горящим глазам, будто сжирающим тебя изнутри, и ты невольно задерживаешь дыхание, наблюдая в ответ. — Я не хочу видеть страх или отвращение в твоих глазах, миледи, — мгновение ничего не происходит, и слышно лишь тяжелое дыхание, касающееся твоих губ. — Пожалуйста, мой милый ангел, смотри на меня только так, как смотришь сейчас. Ты можешь мне обещать? — прохладные пальцы выводят круги у тебя на скуле, трепетно касаясь нежного участка под глазами. Ты практически можешь чувствовать, как липкий взгляд скользит по лицу, шее; не моргая, чужие глаза безостановочно исследуют что-то за гранью твоей души, пытаясь угадать мысли. — Тебя так беспокоит мой взгляд? — ты находишь чужую ладонь и слегка похлопываешь по ней, воспроизводя что-то вроде успокаивающего жеста. — Я не знаю, что ты можешь видеть в этих омертвелых глазах, но… — контраст между материалом перчатки и обнаженной кожей этих ласковых рук слишком сильный, и ты тянешь за край, стягивая навязчивый предмет одежды прочь. — Если тебе нравится, как я смотрю, дай мне видеть больше. Ваше положение чересчур интимное, одно движение вперед — и ты уже касаешься губами уголка дикой улыбки напротив, но не более этого — сначала ты утолишь свои желания, а чужие — после. Ты и не ожидаешь, что хищник может просто принять крошку угощения с ладони, не попытавшись откусить всю руку, поэтому при малейшем движении в твою сторону предусмотрительно выставляешь ладонь перед амбициозной пастью. Ты показательно тянешь за свисающий вниз колокольчик шляпы, позвякивая. Намек понят? Пьеро беспомощно глядит, не понимая, хочется ли ему раствориться в воздухе от невыносимой сладкой муки, или от осознания безвыходности своего положения. Так ли велика цена твоего тепла? Так ли ты спокойна, как выглядишь? Ты смотришь так прямо и ясно, что Пьеро не смеет сомневаться, но что-то глубоко внутри так сломано; все они погрязли в этом. Это непроглядное болото невозможно преодолеть в одиночку, так что, может быть, посвятить кого-то еще – извне - не так плохо. Может быть, ты могла бы… — Можешь сделать это, миледи, — он не двигается с места, лишь немного опускает голову, напоминая приговоренного заключенного; а ты чувствуешь себя палачом. Нет, серьёзно… Ты не понимаешь, что заставляет Пьеро так драматизировать – может быть, тема идентичности гораздо болезненнее, чем ты думала… Что могло к этому привести думать не хочется, но ты уже можешь представить – основываясь на том, что тебе известно. В самом деле, этот парень далеко не безобидный милашка, почему его вообще кто-то обижает? — Я не собираюсь причинять тебе боль… Если хочешь знать, — ты плавным движением проводишь по светлым волосам вдоль всей длинны. Пьеро резко вскидывает голову, намереваясь ответить, но прерывается звоном ударяющихся о пол колокольчиков; шляпа сползла вниз. Конечно, рога. Ты пытаешься устроиться поудобнее, чтобы сосредоточить все внимание на открывшемся виде. Пьеро немного беспокойно крутит головой; ты бы снова щелкнула его по лбу, только руки уже заняты изучением поверхности наростов. В этом нет ничего красивого – три странных образования напоминают иссохшие корни, кривые и скрученные, будто чьи-то окостенелые пальцы, изгибающиеся в предсмертной агонии; на ощупь словно древесная кора – шершавые и грубые – когда ты кончиками пальцев проводишь по поверхности, исследуя извилины и неровности. Тебя очаровывает эта гротескная картина; да, только ты могла бы разглядеть изящество в этих уродливых изгибах, только тебе позволено смотреть и трогать. Завораживающий контраст темного со светлым, грубого с шелковистым; это гипнотизирует твой разум настолько, что ты не отдаешь себе отчета в том, как трепетно прижимаешься к чужой макушке, целуя аккурат под корни рогов. Это так чудесно, так чудесно. Может быть, твои предпочтения оказались слегка нестандартными, но ты слишком увлечена этим. Ты не можешь отдать это чудесное создание на растерзание людям. — М-миледи, то, что ты сказала… — может быть, ты слишком крепко сжимаешь фигуру в своих руках, но Пьеро с трудом поворачивается, обращая взор к тебе. Но это не мешает ему продолжать цепляться за тебя мертвой хваткой. — Я бы никогда так не подумал, миледи, ты самый добрый человек из всех, кого я когда-либо встречал, — он поднимается полностью, высвобождаясь из твоих объятий и вновь возвышаясь сверху, как большой неуклюжий медведь, сжимая тонкие плечи в лапах. Горящие нездоровым огоньком глаза смотрят прямо в твои – наконец их можно видеть. — Моя дорогая, ты… Ты правда принимаешь это? Твои объятия, они говорят об этом, верно? — фигура склоняется ниже, когти немного впиваются в плоть; ты не ощущаешь ничего неприятного. Тебе важнее ни за что не отрывать взгляда от приближающегося пожара. — Ты принимаешь меня? Я не смогу отпустить тебя, миледи, останься со мной… Прошу, иначе я… Ты встречаешь бушующее пламя золотых глаз, сталкиваясь с той частью лица, что чуть ниже – человеческие теплые губы касаются чужих прохладных, складываясь в пока невинный поцелуй; пылающие и ненасытные глаза расширились, а рот немедленно открылся – ты ощущаешь остроту клыков у себя на губах, когда их начинают яростно пожирать. Пытаясь сохранить равновесие от такого напора, ты опускаешь руки на поясницу человека напротив, исследуя изгиб вверх по спине. Широкая и крепкая, а мышцы напряжены, как у тигра, готовящегося к прыжку, и ты невольно чувствуешь себя еще более маленькой и хрупкой рядом с двухметровым мужчиной. Довольно приятно. Даже если на тебя нападают как на добычу, ты не собираешься мириться с этим, потому что у маленькой зверушки тоже есть клычки – и она тоже безумно голодает. Тепло со вкусом крови на губах пускает мысли кружиться вихрем, не давая зацепиться ни за что конкретное, а непозволительно длинный язык слизывает сладкую жидкость с раскрасневшихся губ, задевая кожу на щеке и устремляясь вновь к твоим зубам. Ты впускаешь извивающийся змеей язык, моментально лишаясь какой-либо свободы во рту – и принимая горячее существо целиком. Пьеро явно в еще большем восторге, чем когда-либо до; большие руки сжимаются на твоей талии, как на игрушечной – слишком тощей даже для среднего человека, но мягкой и податливой под сильными пальцами. Выгибаясь под длинными пальцами внизу, ты лишь теснее прижимаешься к губам наверху, оказываясь в ловушке. Чужой длинный язык изучает все вокруг, скользя вдоль гладких человеческих зубов, проводя по небу и оборачиваясь вокруг языка; кажется, ты вот-вот сойдешь с ума. Такое вообще возможно? физически?.. Челюсть начинает сводить от продолжительного напряжения, а в лёгких разгорается удушье. Ты кусаешь другого человека последний раз, отстраняясь с влажным звуком и громко вдыхая. Пьеро ни на миг не отрывал от тебя взгляда, и ты тоже не закрывала век, наблюдая золотые глаза весь процесс. Большие, словно два палящих солнца, они смотрят, смотрят, смотрят, не спрятаться и не скрыться, пока на не сгоришь дотла; подвижный язык еще не спрятался, и ты ясно его видишь – насколько он длинный - пока Пьеро облизывает губы. Ты не можешь поверить…… Ну, что ж. Ты немного любуешься, как Пьеро тоже заметно задыхается, когда отстраняется от твоего лица и нависает сверху. Щеки ярко-красные; хочется ущипнуть. Вес другого тела давит, не давая как следует дотянуться до пушистой головы. Ты действуешь прежде, чем успеваешь понять: приложив усилие – никто и не сопротивляется, но ты не ровня двухметровой туше – ты садишься сверху Пьеро, повалив того на кровать и оставляя доминирующее положение за собой. Ты раскрасневшаяся и запыхавшаяся от недавней борьбы, наклоняешься чуть вперед, упираясь рукой в сильную грудь. Руки Пьеро моментально оказываются поверх твоей талии и бедер, крепко сжимая и поглаживая. Он внимательно наблюдает за твоими движениями снизу, извиваясь и очевидно желая продолжить, но вопрос все еще висит, и ты не хотела бы его оставлять. В воздухе витает что-то первобытное и дикое, когда ты увиливаешь от чужих попыток сожрать тебя. Пьеро еще никогда не хотел ничего так сильно, как жадно впиться в тебя прямо сейчас – зубами ли или губами, или чем-то еще – твоей теплой плоти критически не хватает под когтями, а мягкая влажность твоих внутренностей… твоего маленького рта, принимающего все без остатка… Он хочет ещё немного, совсем немного… — Как тебе мой ответ? Довольно конкретно, да? — изящная женская ладонь проводит по гладкому лицу, задевая уголки хищной пасти, двигаясь вниз по плотно застёгнутому воротнику на шее, останавливаясь где-то между ключицами и местом, где бьется сердце. Ты облизываешь зудящие губы. Пьеро с шумом выдыхает, не в силах удержать рвущуюся на лицо безумную ухмылку, того и гляди – маска треснет пополам. Воздерживаясь от чего-то иного и притягивая тебя большими руками ниже, он шепчет хриплым голосом прямо в губы: — Миледи… Действительно изъясняется довольно смелым образом. Мне ужасно нравится, какой прямой ты можешь быть, совсем не оставляя места двусмысленностями… — ты оказываешься в распоряжении теплых когтистых ладоней, прижимаемая сверху другого человека так, что лицо утыкается куда-то между шеей и плечом, а чужой болезненно-ласковый шепот звучит прямо у твоего уха. — Дорогая, моя прекрасная леди, я так сильно люблю тебя, ты знаешь? Моя маленькая звездочка, такая хрупкая и сияющая, ты не достанешься никому, кроме меня, — ты сглатываешь по пересохшему горлу и невольно задерживаешь дыхание, вслушиваясь в беспорядочное бормотание. — Если ты тоже любишь меня, то можешь быть только моей, миледи, ты будешь моей, я ни за что не оставлю тебя… Я убью любого, кто тронет или хотя бы посмотрит на тебя не так, моя любовь, — острые когти скользят по тонкой шее, зарываясь в твои волосы и царапая скальп. — Я вырву их сердца и, если ты попросишь, принесу их тебе на блюде… С огромной радостью. Моя милая звезда, люди больше никогда не обидят тебя, просто оставайся со мной, навсегда. Хорошо? — Пьеро ласково трётся о место где-то у тебя за ухом, блаженно прикрывая глаза, ведь ты уже его, ты уже выбрала его. Он лишь надеется, что ты никогда не передумаешь. Он не может видеть твоего лица, и ты тоже не знаешь, что сейчас за выражение на твоем лице — но губы немного подрагивают от того, как неестественно широко они растянуты, а щеки горят в каком-то пылающем пожаре. На мгновение ты даже слышишь гул от биения барабанов в груди. Грохочущее дребезжание неумолимо вызывает дрожь в конечностях, отчего ты можешь приподнять себя над чужой грудью лишь совсем невысоко – ровно настолько, чтобы две пары ненасытных глаз смогли встретиться. Кажется, у тебя все же есть сердце; иначе что так громко бьется о стенки груди? Ты вдыхаешь слишком прерывисто, чтобы нормально произнести хотя бы слово, поэтому просто тихонько смеешься сквозь сдавленные выдохи. — Ты вообще знаешь, как романтично это звучит… — губы снова такие сухие, что ты проводишь по ним языком, будто после сытного ужина. Рука сама тянется потереть ноющие щеки, потому что их вот-вот начнет сводить судорогой. — Серьёзно, Пьеро… Мне никогда не признавались в любви так, как ты сейчас... — он наконец может видеть твое милое личико, когда ты убираешь руку — Пьеро так благодарен небесам и всем богам, которые известны людям, существующим и несуществующим, что на твоем лице сейчас такое выражение – столь желанное им; следы нездоровой привязанности все еще расцветают на твоих губах, а глаза переливаются зловещим блеском, который можно встретить только у тех, кто достиг определённой грани. Может быть, для вас это все равно что танец на краю обрыва, когда ты не знаешь, в какую секунду сорвешься в пучину абсолютного безумия и удовольствия; ты давно на этой грани, не пересекая ее, но и не отходя назад. Давно перестав замечать, что с твоим разумом что-то глубоко не так, ты решаешь, что что-то не так с миром вокруг тебя, а граница, отделяющая яму безумия от нормального мира превратилась в то, что разделяет одно больное существование от другого, еще более больного и хаотичного, насквозь пронизанного абсурдом и сумасшедшим бредом. Со своего места в первых рядах ты всегда могла видеть извивающиеся сгустки боли, цепляющиеся за существ, не в силах переступить черту, отделяющую тебя от них и лишь бесполезно тянув руки. Наконец, к твоим рукам протянулись другие, в одночасье лишив хрупкого равновесия. Ты не видишь, в какой ад собираешься упасть вместе с другим человеком, но тебе это и не нужно, потому что все поле зрения занимает светящийся ореол золотых глаз. — Миледи, я могу поведать о своей любви к тебе тысячей разных способов, пока в твоей голове не останется ничего кроме этого, ничего кроме меня, — действительно, чужие слова всегда звучат так складно, что ты могла бы слушать всю тысячу его признаний; и ты приняла бы все окровавленные сердца, которые он тебе преподнесет. — Если миледи будет великодушна, чтобы выслушать – я постепенно расскажу тебе обо всем… Ах, я еще так многого не выразил, миледи… — когти скользят по твоему подбородку, приподнимая чуть вверх. — Мне кажется, красный будет тебе к лицу, моя милая звезда. Красный, кроваво-красный, совсем как то, что течет по человеческим венам; совсем как цвет любви. Течет ли у людей в венах любовь? Если да, почему мир был так жесток? Если нет, почему кровь вытекает из тела, когда мы умираем? Любовь окрашивает руки и ножи Пьеро каждый раз, когда очередной ассистент – грязный человечек – лишается дыхания на сцене под аккомпанемент бурных аплодисментов; красный – цвет крови, цвет любви, цвет Пьеро и уютного шатра, где проливаются реки любви-крови, и все ради любви, во имя любви, твоей любви, ведь какова цена человеческой жизни – жизни не-твоей? — Раньше мне не нравился красный. Мне вообще ничего не нравилось, — ты говоришь немного заторможено, поглощенная мыслями. — Но мне очень нравишься ты. Если красному суждено стать символом вашей любви, так тому и быть; если он убьет ради тебя, ты убьешь ради него, примеришь на себя цвет, который тебе идет, который тебе нравится. Если вырванный из тела орган вырван из глубоких чувств, вырван с любовью, разве можно назвать это как-то иначе? Это все еще любовь, пусть даже такая извращённая и мерзкая, как ваша; в конце концов, мораль лишь субъективна, а в вашем маленьком мирке небо и вовсе поменялось с землёй, и больше не оно пишет правила, уже давно нет. — Я думаю, это довольно прекрасно… Ты так открыт в своей привязанности, и я приму все без остатка, не оглядываясь на мир вокруг, — ты следуешь воли пальцев на своей челюсти, приближаясь к лицу напротив – прохладные губы вновь встречают твои, порываясь углубить поцелуй. Ты лишь ласково проводишь носом вдоль чужой щеки, не собираясь продолжать. — Я буду ждать, когда ты расскажешь мне о своей любви больше. Прижимаясь к теплу рядом, ты действительно веришь в то, что говоришь. — И тогда я расскажу о своей.