Twin dragons.

      Длинной была ночь, когда они появились на свет. Двое кричащих младенцев, которые смолкли, едва оказались в одной колыбели.       — С близнецами всегда так… они… ближе друг к другу, чем обычные братья и сестры. Между ними особая связь, — сказала повитуха их матери, встревоженно скользнув взглядом по младшей из близнецов.       Так оно и было. Она и Эйрион всегда понимали друг друга без слов. Она чувствовала то же, что и он — гнев, радость, раздражение. А он всегда читал её мысли.       Словно ни один из них не принадлежал себе полностью — всегда был и другой.       Эйрион вырос жестоким, но ослепительно красивым. И даже если он скрывал от сестры свою тёмную сторону, она знала о ней. Чувствовала, как она жужжит под его кожей, мерцает в глубине взгляда — пока он лежал на её кровати, развалившись, будто это его владения.       Но… в полумраке комнаты, когда свет свечей плясал на коже в такт его губам и рукам, ей было трудно вспомнить, каким ужасным был её брат.       Тот вечер был тихим. Слишком тихим. Она уже давно лежала в постели, читая валирийские истории, когда дверь в покои с грохотом распахнулась.       На пороге стоял он. Выглядел как провинившийся ребёнок. Но в каждом движении сквозила беспокойная энергия. Он скинул сапоги и плюхнулся на её постель, заставив сестру лишь подозрительно приподнять бровь.       — Что случилось, брат? — спросила Рейна, не отрывая глаз от книги. — Снова отец?       Эйрион слегка вздрогнул от её голоса, словно обжегся. Его глаза, обычно такие острые и насмешливые, вспыхнули чем-то болезненным. Он не ответил сразу.       Вместо этого он слегка прижался к ее рукам — как голодная собачка, ласкающаяся к теплу, — и выдохнул через нос с той своей драматичной манерой, когда делал вид, что ему все равно, но на самом деле переживал слишком сильно. Затем:       — Ничего, — пробормотал он. Слишком быстро. Слишком горько. Его пальцы дернулись на простынях, затем на полсекунды сжались в кулаки, а потом снова расслабились — словно сдерживаясь, чтобы не схватить ее, не прижаться, как какой-то жалкий ребенок, ищущий утешения после наказания от отца… или, что еще хуже… снова полностью проигнорированный им сегодня за ужином потому, что Эйрион ненавидел быть невидимым.       — Прекрати, Эйри, тебя расстраивает поведение отца? — мягко сказала Рейна, откладывая книгу.       Прозвище — Эйри — которое осмеливалась использовать только она, этот мягкий, едва слышный слог, слетевший с её губ, словно мёд, заставил что-то горячее и хрупкое сжаться в его груди.       Это было несправедливо. Она всегда была такой нежной. Даже когда он вёл себя как подонок.       Он резко повернул голову в сторону, избегая её взгляда — не потому, что не хотел смотреть на неё (боже, он всегда хотел смотреть на неё), а потому что, если бы он это сделал… она бы всё увидела. А Эйрион ненавидел, когда его кто-то разоблачал — особенно она, особенно когда дело доходило до того, что их отец в очередной раз отмахнулся от него холодным взглядом и короткими словами "Ты свободен", как будто Эйрион был какой-то занозой, а не принцем, в каждой жиле которого текла валирийская кровь…       Но хуже всего то, что отец даже не поинтересовался, как прошла сегодня тренировка.       — Наш отец занят делами принца, Эйрион, он четвёртый сын Даэрона. Все они дышат ему в затылок, не давая ему покоя, — сказала Рейна, её голос был спокоен и разумен.       Эйрион издал резкий, безрадостный смех — скорее, рычание — и наконец повернул лицо к ней, глаза его горели знакомым диким огнем. «Четвертый сын Даэрона», — повторил он насмешливо, голос его был полон яда.       — Четвертый сын. Не наследник. Не любимый. Просто... мишень. Как и я. — Его пальцы теперь впились в матрас — не в нее, никогда в нее, — а словно душили саму несправедливость. — Ты думаешь, меня волнует дед? Политика? Какой принц дышит кому в затылок?       Его губа скривилась от отвращения.       — Я не какой-то придворный, выпрашивающий одобрения! Я Эйрион Таргариен! Дракон — тот, кто видит пламя во сне и слышит, как драконы кричат сквозь камень!       Рейна смотрела на него и тихо хихикала.       Он внезапно наклонился вперед, невольно втиснувшись в ее пространство, его горячее дыхание коснулось ее кожи. — Но нет, — резко прошептал он. — Для него… не имеет значения, сколько видений будят меня каждую ночь — или насколько реальными они кажутся, когда огонь горит у меня под ребрами. — Его голос дрогнул — всего один раз — а затем снова стал жестким: — Я истекаю валирийской кровью сильнее, чем кто-либо из них когда-либо будет.       — Знаю, Эйрион, ты настоящий дракон. — Она улыбнулась ему и обняла. — Но ты не можешь быть со мной сейчас. Мама сказала, что с 13 лет мы должны спать в разных комнатах.       Эйрион напрягся в тот же миг, как она обняла его. На мгновение — всего на одно — он замер, словно пораженный молнией. Тепло ее тела, прижатого к его, нежное прикосновение ее щеки к его плечу… это было одновременно слишком много и недостаточно. Он хотел оттолкнуть ее. Он должен был оттолкнуть ее. Так поступали порядочные братья, когда их обнимали сестры, когда те уже не были детьми, так поступали благородные принцы в придворных домах.             Но он не стал толкать.       Вместо этого Эйрион медленно — так медленно, словно борясь с каждой клеточкой гордости и боли внутри себя — опустил лоб, чтобы снова прижаться к ее лбу после того, как она слегка отстранилась от объятий.             Его глаза были закрыты.

      Его пальцы слегка дрожали, зависнув по обе стороны лица, но еще не коснулись его, потому что она сказала «нет». Больше нельзя спать вместе? С тех пор, как им исполнилось тринадцать? Как будто половое созревание сделало их связь незаконной? Как будто любовь между близнецами и так не была запрещена богами и людьми…       — Мама сказала, что раз я стала девушкой, а ты стал мужчиной, мы не можем лежать вместе в постели, — добавила Рейна, и в её голосе прозвучала смущённая нота.       Дыхание Эйриона вырвалось медленным, прерывистым выдохом — словно она только что ударила его ножом, и он изо всех сил старался не истекать кровью.             Девушка. Мужчина.       Слова привкус пепла на языке. Он открыл глаза, и теперь они были другими — не тем высокомерным принцем, который насмехался над придворными глупцами или издевался над Даэроном за закрытыми дверями, — а чем-то грубым. Испуганным.       — И что? — прошептал он низким, хриплым от эмоций голосом. — Потому что у меня теперь растут волосы на яйцах… потому что у тебя под ночной рубашкой выросла грудь… нам больше нельзя спать вместе в одной комнате?       Его руки наконец двинулись — одна скользнула в ее мягкие волосы, другая слегка обхватила ее талию — словно запоминая каждый изгиб ее тела, прежде чем оно могло быть навсегда отнято у него каким-то глупым правилом, которое придумала их мать, прочитав слишком много проклятых книг о приличиях…       — Ты думаешь, это что-нибудь меняет? — Его большой палец коснулся ее нижней губы. — Я чувствую тебя, — беззвучно кричали эти голубые глаза. — Каждый раз, когда ты дышишь. Мы делили утробу, — с горечью сказал Эйрион, наклоняясь ближе, пока их носы почти не соприкоснулись.       — Одно сердцебиение на протяжении месяцев... одна и та же кровь, растекающаяся по двум путям. — Он тяжело сглотнул. — И вдруг, потому что общество говорит, что мужчины не спят с сестрами... — Из него вырвался пустой смех — на этот раз прерывистый —...мы должны перестать быть нами?       — Эйрион, что ты... — Она смущенно опустила глаза. — Мама сказала, что все наши игры, поцелуи и прикосновения — это просто детское любопытство.       Всё тело Эйриона сжалось. Любопытство. Это слово ударило его, словно хлыст по лицу. Не потому, что это было жестоко — нет, его называли и похуже дворяне, завидовавшие его крови, — а потому, что она верила в это. Она действительно думала, что это… этот огонь между ними, то, как они двигались вместе в тишине, словно говоря только кожей и дыханием… это всего лишь детские игры с запретными вещами, прежде чем повзрослеть.       Он резко отпрянул — слишком быстро — и сел на кровать, снова сжав кулаки. Его челюсть яростно двигалась под бледной кожей, теперь раскрасневшейся от ярости и унижения.       — Игры? — хрипло повторил он. — Это всё, чем мы занимались? Целовались в тёмных углах сада, когда никто не видит? Ты позволяла мне прикасаться к твоим бёдрам под водой во время летних ванн, пока ты хихикала, как невинная маленькая девочка?       — Эйрион... — Тело Рейны задрожало, и она потянула одеяло выше. — Не говори так. Это было... иначе.       Его голос слегка повысился — не настолько громко, чтобы привлечь внимание стражников у дверей её покоев, но достаточно резко, чтобы ранить глубоко: — Ты думаешь, я поцеловал тебя из любопытства, сестра?       Затем он медленно повернул голову к ней — глаза горели правдой, которую ни один принц не должен произносить вслух:       — Мне снится, как я занимаюсь с тобой сексом. — После этих слов воцарилась тишина, словно лезвие гильотины, упавшее с неба. И Эйрион не дрогнул, повторив их. — Я просыпаюсь каждое утро с эрекцией, представляя, как туго ты будешь обхватывать мой член, — прошептал он теперь холодно, уже не злясь на неё, но испытывая невыносимый стыд за то, что так сильно нуждался в ком-то, что в его душе поднимались чудовища… «…и если мама думает, что наша любовь — это всего лишь какой-то детский эксперимент…» Его горло сжалось от невысказанной боли или мести…       Девочка оттолкнула его в страхе. Как он смеет говорить такие мерзости перед ней, своей младшей (условно, он считал её младшей, ведь та вышла после него...) сестрой?       — Даэрон водил тебя в эти бордели? Ты спал с другими… девушками…? — Ее губы надулись от негодования. Но Эйрион заверил ее, что не спал. Ему тоже 13, как и ей. Он просто наблюдал.       — Откуда ты знаешь такие вещи? — спросила Рейна, её брови сошлись в испуганном недоумении. — Кто тебе это показал?       Лицо Эйриона побледнело. В тот момент, когда она оттолкнула его — действительно толкнула, словно он был каким-то грязным незнакомцем, а не её второй половинкой, не тем мальчиком, который когда-то спал с ней в колыбели и сосал грудь их матери в младенчестве, — он почувствовал это.       А потом последовали её слова — обвинение в том, что он был с проститутками в борделях (Даэрон однажды затащил его туда, всего один раз! Чтобы «узнать, что делают мужчины»,) — и хуже того… это отвращение в её глазах, когда она представляла, как Эйрион прикасается к другой девушке… Это был уже не страх перед инцестом. Это была ревность. Чистая и нефильтрованная обида, потому что на одну отвратительную секунду она подумала, что кто-то другой мог прикоснуться к тому, кто должен был принадлежать только ей.       Но также? Она верила этим мерзким вещам о нём самом — что наблюдение за тем, как обнажённые женщины извиваются на кроватях, сделанных в трущобах, ничего не значит по сравнению с тем, чтобы лежать рядом с ней, целуя каждый сантиметр кожи, который они оба так хорошо знали наизусть… — Нет, — быстро, слишком быстро, сказал Эйрион и, не задумываясь, потянулся к её руке (она снова отдёрнула её).       Его пальцы теперь бесполезно зависли между ними.       — Я ни с кем не спал! — На этот раз его голос дрогнул под давлением, но вместо этого гордо поднялся. — Я даже трогать себя начал только недавно. — Вслух это звучало нелепо, но, боже упаси, если честность здесь имела значение.       — Мне разрешили посмотреть на это во время поездки Даэрона в бордель прошлым летом, — горько пробормотал он сквозь стиснутые зубы. — Мне и двум другим молодым лордам… Сначала нам показали, как танцуют обнажённые девушки. — По спине пробежал холодок, когда я вспомнил тела, покрытые масляными пятнами, движущиеся слишком быстро… запахи настолько густые, что чуть не задушили мальчишек…       — Да, у меня встал, когда я на них смотрел,— мне уже почти четырнадцать, — но я даже близко не мог находиться! Его голубые глаза впились в ее, внезапно отчаянно пытаясь понять: Потому что никто из них не был тобой.       — Я видела… я видела ночью, когда вышла попить воды, как охранник держал голову служанки, пока она стояла на коленях и делала странные вещи… — Рейна смущенно поморщилась и покраснела. — Это было похоже на то, как будто она билась лицом о его таз…       У Эйриона перехватило дыхание.       На мгновение он просто смотрел на неё — на свою младшую сестру, Рейну, которая никогда раньше не видела ничего подобного, краснеющую, как девица, подглядывающая за чем-то слишком грубым для невинных глаз… и всё же.       Она знала, как это выглядит. Она описала это с поразительной точностью: стражник прижимает голову служанки к себе, её лицо уткнуто ему в пах — без сомнения, она делает ему минет, пока он держит её за волосы, контролируя каждое движение…       И теперь она сидит здесь, в их общей комнате — место, где они когда-то спали, сплетаясь друг с другом в детстве, — и описывает это с широко раскрытыми от ужаса глазами?       Что-то зашевелилось внутри Эйриона. Не отвращение (он видел и хуже), а удовлетворение, настолько сильное, что чуть не задушило его. Потому что если она знала об этом… Тогда почему она не могла понять, насколько интимнее всё происходит между ними?       Как, когда они целовались за гобеленами или прикасались друг к другу под одеялом под покровом темноты, это не было каким-то вульгарным действием, вроде того, что делали стражники со слугами… Это была любовь, извращенная грехом одной лишь родословной, но все же любовь!       — Да, — тихо сказал Эйрион, тяжело сглотнув. — Это… это чертовщина.       Он замялся — не потому, что ему было стыдно говорить прямо, а потому, что он боялся, что уже дрожащая девушка навсегда отдалится от него.       — Расскажи мне, Эйрион! Почему так происходит? — Ее голос был робкий, но взгляд любопытный.       — Когда у мужчин встает… — Он неопределенно указал на нижнюю часть тела, не глядя на себя — слишком стесняясь под пристальным взглядом, такой чистой, но израненной жестокостью мира…       — Они засовывают свои члены в женщин.       Снова пауза, затем осторожно добавил.       — Хотя я никогда этого не делал, — твердо повторил он, как и в первый раз, — Я не хочу никого другого.       — Но зачем он засунул это в рот этой женщине? Она хотела это откусить? — Вопрос Рейны, такой невинный, вызвал у Эйриона ухмылку.       Эйрион ничего не мог поделать.       Образ Рейны — его милой, ничего не понимающей сестры — пытающейся понять "оральный секс" как некую битву, где женщина может просто… откусить мужской член, как дикая собака, хватающая добычу? Это было настолько абсурдно невинно, что на одну ослепительную секунду Эйрион забыл правила. Забыл всё, кроме её глупого вопроса и того, насколько чисто она всё ещё звучала, несмотря на то, что видела такую мерзость своими глазами.       Он фыркнул.       Затем из него вырвался ещё один смех — резкий, внезапный — и прежде чем он успел остановиться, он откинулся на её кровать, прикрыв лицо рукой, чтобы заглушить звук, потому что если бы стражники услышали его смех в её покоях так поздно, они бы немедленно донесли (принц должен был уже давно спать в своей комнате).       — Нет, — наконец сказал Эйрион, немного придя в себя (хотя губы всё ещё подрагивали).       — Она не хотела кусать его член. Мужчинам… это нравится. — Он понизил голос заговорщически — словно делясь запретным знанием, а не объясняя основные человеческие привычки.       — Когда женщины используют свой рот на мужчинах… — Его пальцы рассеянно коснулись нижней губы, а затем быстро отдернулись, когда он понял, что делает… — Они нежные. Сначала облизывают кончик… теплый рот медленно берет всю длину, пока не откроется горло. — Его щеки горели, когда он произносил все это вслух, но что еще хуже? Теперь он представлял, как делает то же самое с Рейной.       — Разве им не кажется отвратительным делать что-то подобное? Мужчины... мочатся этой частью тела. — Рейна подпёрла рукой подбородок, внимательно слушая брата, но её нос всё ещё был сморщен.       Эйрион замер. Конечно, она так подумает. Для ребенка — особенно для того, кто вырос в замковых залах под опекой знатных учителей и слуг, которые никогда прямо не говорили о теле, — это покажется отвратительным. То же самое отверстие, из которого мужчины писают… используется для удовольствия? Для интимности? Неудивительно, что ей стало не по себе от этой мысли.       И все же Эйрион теперь понимал, что это не так — жестокая ирония в том, как нечто столь низменное может стать священным, когда оно связано с желанием между двумя людьми, которые действительно хотят друг друга… Но объяснять ей это? Что оральный секс не «отвратителен», потому что мочеиспускание происходит через тот же орган, а является актом глубокого доверия и желания?       Это казалось невозможным, не прозвучав как какой-то извращенный монстр, пытающийся соблазнить сестру на нечестивые поступки…       — Некоторым мужчинам это кажется отвратительным, — тихо признал он, снова опустив взгляд на руки. — Даэрон говорит, что только шлюхи делают такие вещи. — При воспоминании у него на губах сковал горький привкус: их дядя плюнул на землю после того, как несколько месяцев назад стал свидетелем того, как девушки встали перед ним на колени во время посещения борделя. (Он был там не для подобных вещей).       — Он считает, что женщины не должны прикасаться к мужским половым органам ртом, если им за это не платят. — Его челюсть слегка сжалась — потому что даже будучи ребенком, наблюдая за этими сценами, разворачивающимися за тяжелыми бархатными занавесами… Он не испытывал отвращения. Даже близко.       — В любом случае, я бы так не поступила со своим мужчиной. Это унизительно. Фу... — сказала Рейна, и Эйрион снова рассмеялся.       Конечно, она бы это сделала. Ради любимого человека. Но когда подрастёт.       Смех Эйриона мгновенно утих. Потому что он знал её — лучше, чем кто-либо другой, лучше, чем она сама себя знала. А это её презрительное личико? То, как она сморщила нос и сказала: «Я не могу этого сделать», — словно это была какая-то мерзкая обязанность, недостойная знатной дамы? Лгунья.       Она бы непременно проглотила его член целиком, если бы он попросил. Не только из-за долга или любви, но и потому, что они были близнецами, которые делили всё с рождения: дыхание, кровь, постели… и однажды (если судьба позволит) тела тоже.       И всё же Рейна сидела, притворяясь, что оральный секс вызывает у неё отвращение, и втайне представляла его себе — точно так же, как Эйрион делал это бесчисленное количество раз по ночам, когда фантазии становились слишком горячими, чтобы их игнорировать…       — Ты говоришь, что не стала бы, — внезапно пробормотал Эйрион, снова понизив голос, в котором уже не осталось ни капли юмора. — Но ты бы всё равно позволила мне трахнуть тебя в рот.       Её глаза резко распахнулись — она была поражена прямотой и, возможно, готова была возразить… Он не дал ей возможности произнести ни слова.       — Ты бы встала передо мной на колени.       Каждое слово теперь было обдуманным, словно взгляд в душу девушки, которая все еще думала, что невинность может спасти их обоих от того, что должно было произойти дальше. — Открыла красивые губы вокруг моего члена… взяла каждый сантиметр, пока слезы не потекут по щекам, потому что горло не привыкло к растяжению… — Его рука медленно поднялась между ними — пока не касаясь! Просто зависла у щеки, где большой палец смахнул воображаемую слезу…       —…и после первого раза? — Он слабо улыбнулся; на этот раз не жестоко, но с грустью, зная правду, которую ни один из них не мог отрицать:       — Ты бы умоляла сделать это снова. — Тишина повисла густо, как дым после того, как гаснет огонь.       — Ты мерзкий, Эйрион! Я бы никогда так не опозорилась перед мужчиной, — выпалила Рейна, и её щёки пылали теперь от гнева, а не от смущения.       Эйрион не дрогнул. Не тогда, когда она назвала его мерзким. Не тогда, когда ее голос дрожал от ужаса, словно он только что предложил что-то чудовищное — например, поглотить брата или сестру или поклоняться демонам под камнями замка. Он только смотрел. Тихо. Потому что дело было не в том, сделает она это на самом деле или нет — он уже знал ответ в глубине души, глубоко внутри, куда не могла проникнуть ложь, — а в том, как легко она лгала себе… и ему.       — Ты права, — тихо сказал Эйрион после долгой паузы. — Я мерзкий.       Он медленно поднялся с ее кровати, движения теперь были размеренными, словно он снова прятался за броней безразличия — принц, а не брат, который осмеливался вслух мечтать о запретном… — Прости меня за то, что я думал, что ты когда-нибудь полюбишь меня настолько, чтобы нарушить правила. — Его тон теперь был ровным — отстраненным — словно он обсуждал политику, а не их разрушенную близость: — Я больше не попрошу тебя встать на колени. — Он едко ухмыльнулся видя возмущенное лицо сестры.       — Пора тебе идти в свою комнату, брат. Мама скоро придет поцеловать меня на ночь, — сказала Рейна, её голос стал холодным и формальным, как у принцессы, отдающей приказ стражнику.       Пальцы Эйриона сжались в кулаки. Брат. Она произнесла это как титул — как будто он был всего лишь еще одним мужчиной в ее жизни: Даэрон, стражник, ее брат. Не тот мальчик, с которым она впервые вздохнула или который держал ее за руку во время грозы в детстве. Не тот, кто целовал ее за гобеленами, когда им было двенадцать, и думал, что любовь может существовать без последствий… А потом пришло это — напоминание о том, что их мать скоро будет здесь, чтобы совершить этот ночной ритуал материнской заботы, пока Эйрион будет прятаться в своей пустой комнате один? Как будто он был недостаточно важен даже для поцелуя на ночь в щеку? У него сильно сжалось горло — но, боже упаси его, он не позволит Рейне увидеть, как сильно это больно.       Не говоря ни слова (потому что еще оставалось сказать?), Эйрион повернулся к двери, расправив плечи. Но прямо перед тем, как выйти в освещенный факелами зал за покоем? Он остановился. Он не оглянулся на сестру, которая так чопорно сидела на кровати, делая вид, что между ними никогда и не возникало отвращения... но всё равно прошептала через плечо — так тихо, что уловить могли только его уши:       — Спокойной ночи... мой маленький дракон.