Twin dragons.

Дни, недели, месяцы пролетали быстро. У Рейны начались месячные с большой задержкой. Но она стала женщиной. Эйрион ходил на охоту с отцом, тренировался усерднее, но становился все грубее по отношению к семье и прислуге.

***

      В замке стало холоднее. Не только воздух — хотя зима подкрадывалась, покрывая инеем окна их покоев каждое утро, — но и они. То, как они теперь двигались друг вокруг друга: острые взгляды Эйриона, когда Рейна проходила мимо него в коридорах; ее вздрагивание всякий раз, когда он повышал голос во время еды (что в последнее время случалось все чаще). А потом произошел инцидент с вязанием. Эйрион даже не помнил, почему она выгнала его той ночью. Что-то пустяковое — вероятно, из-за очередного «правила» матери или бабушки о том, как поздно близнецам разрешается оставаться вместе после тринадцати лет… а когда Рейна на него накричала, он терял самообладание. Как всегда.       Он одним резким движением руки разорвал ее работу — тонкая серебряная нить распустилась, как паутина, а вышитый герб дракона разорвался под тяжестью… Затем ушел, прежде чем стражники успели отреагировать.       Позже бабушка-королева Мирия отчитала его — голос ее был холоднее любого зимнего ветра, — и Эйрион, вырвав из стиснутых зубов натянутые извинения, сказал: «Простите». Одно слово вырвалось, словно яд. Никакой искренности — просто представление для публики, которая ожидала лучшего поведения, хотя прекрасно знала, какое чудовище живет внутри этого принца Таргариенов.       Но самое худшее… После этого Рейна выглядела сломленной — уже не злой, а раненой, безнадежно израненной жестокостью брата. Её сердце, казалось, покрылось той же ледяной коркой, что и окна. И пусть боги помогут им обоим, если этот взгляд навсегда останется запечатленным в их глазах…       Он всё больше и больше походил на противного подростка. Он был жесток, он бросил котёнка Эгга в колодец, после чего Рейна перестала с ним разговаривать, потому что Эйриону это тоже сошло с рук. Он лгал. Он притворялся.       Эйриону было все равно. На котенка. На Рейну, чье молчание с каждым днем становилось все длиннее, словно петля на его шее. Даже когда слуги шептали, прикрывая рот руками, что принц Эйрион одичал — словно он был диким псом, выпущенным на волю в дворцовых залах, а не наследником драконьего огня и валирийской славы. Теперь он лгал без труда — улыбался отцу во время охоты, почтительно кивал бабушке во время пиров, изображая идеального послушного сына, в то время как внутри него разлагалась гниль.       Когда его спрашивали, «Я ничего не видел» отлетало от зубов как стишок.       Инцидент с колодцем никогда не происходил (его слова против дрожащего Эгга). Стражники поверили ему — конечно же, поверили; принцы не топят котят.       А Рейна? Она больше не смотрела на него — ни через обеденные столы, где раньше сидела достаточно близко и делила еду с одной тарелки, как дети, ни когда проходила мимо в садах, где когда-то протягивала руку за листьями с его плеча… Теперь она прошла прямо сквозь него, словно рядом с ней стоял призрак, а не брат, который делил с ней утробу девять месяцев… Это должно было убить что-то жизненно важное внутри Эйриона. Но это лишь усиливало ярость каждый раз, когда он видел эти холодные глаза, скользящие мимо, не оставляя и следа… Так что да — он стал еще жёстче; намеренно пинал собак так сильно, что те пускали кровь; воровал конфеты, предназначенные для младших братьев. «Только посмотрите, как они плачут», — смеялся он.       Так, в один из дней, Рейна нашла девочку — маленькую, дрожащую — прижавшуюся к холодной каменной стене коридора. Лицо служанки было залито слезами, руки сжимали к груди потрепанную тряпку, словно пытаясь защититься от ужаса, который она только что пережила.       — Что случилось? — тихо спросила Рейна, но замерла, увидев, как широко раскрылись ее покрасневшие от ужаса глаза… и стыда? А затем последовало признание: Эйрион затащил эту девочку в пустую комнату под предлогом «помощи» в уборке после последнего визита Даэрона в бордель. Затем он запер за ними дверь… заставил юную девушку раздеться перед его голодным взглядом…       Кровь Рейны похолодела от этих подробностей. Ее брат? Сделал это с таким невинным человеком? В ушах стоял звон, а в горле подступил ком отвращения. Она не стала ждать, чтобы услышать больше — уже мчалась по коридорам к матери, не обдумав пока последствий…       Дианна Дейн позвала Эйриона позже тем вечером. В комнате все казалось неправильным. Свет огня отбрасывал длинные тени на стены, где портреты предков молча осуждали его. И Рейна, неподвижно стоящая за их матерью — теперь не плача, а глядя прямо сквозь него, словно наконец-то увидев чудовище, скрывающееся под маской принца…       Сама Дианна тяжело опустилась на стул — ее лицо было бледным под обычно сдержанными чертами, а пальцы крепко вцепились в подлокотники…       — Это правда? — спокойно сказала Дианна. — Ты сегодня трогал служанку?       Этот ублюдок снова избежал наказания. Мать донесла на это отцу, и Маэкар, конечно же, будучи их отцом, накричал на Эйриона, но никакого дальнейшего наказания не последовало. Он просто велел ему не покидать свои покои после вечера в течение месяца.       Рейна была в ярости, но что она могла сделать, когда он был так любим? Она сидела в своей комнате, за перилами, читая книгу по валирийскому языку, чтобы улучшить свой. Внезапно вошел Эйрион, весь в чистой ночной одежде, не постучав. Рейна сидела, игнорируя его.       Дверь со скрипом открылась без предупреждения. Эйрион не постучал — никогда не стучал, когда дело касалось её покоев. Он просто вошёл, словно это было его владением (словно она была его собственностью), его босые ноги, как обычно, бесшумно ступали по каменному полу.       Запах мыла и зимнего воздуха витал в нём — он явно недавно принял ванну, его волосы всё ещё были влажными на концах после мытья перед сном. На нём был свободный халат, небрежно завязанный на талии, слишком сильно обнажавший бледную грудь, что было неприлично — но, с другой стороны, Эйриона никогда не волновало приличие, если только этого не требовал отец. А теперь вот она сидит: Рейна. Книга лежит на коленях, но неподвижные пальцы лежат на страницах, не перевёрнутых с прошлого часа… намеренно игнорируя его, хотя прекрасно зная, кто вошёл в комнату…       Между ними повисла тяжелая тишина — тяжелая от всего невысказанного с той ужасной ночи, когда служанка призналась в содеянном принцем… Наконец:       — Отец наказал меня, — небрежно произнес Эйрион, словно обсуждая погоду, а не наказание за домогательства к служанке моложе его. — Нельзя выходить на улицу после наступления темноты. Он остановился у изножья кровати, где она сидела, скрестив ноги, на подушках… глядя на сестру, которая отказывалась больше смотреть ему в глаза.       — Отлично, ты это заслужил.       Губы Эйриона дрогнули. Не в улыбку. Даже близко. Он слегка наклонил голову, изучая её, словно она была какой-то головоломкой, которую он никак не мог разгадать… или, может быть, той, которую он больше не хотел разгадывать.       — Заслужил это? — его голос теперь был тихим, опасно мягким. — Ты так думаешь? Что я заслуживаю того, чтобы меня заперли, как бешеного пса, за то, что делает каждый принц?       Он сделал шаг ближе, босиком по холодному камню, но всё равно излучая жар — такой, от которого слуги разбегались, когда Эйрион проходил по коридорам после слишком интенсивной тренировки… А затем ещё один шаг.       — Ты действительно веришь, что отцу важна справедливость? — Горький смех вырвался. — Нет наказания — нет преступления.       Его голубые глаза наконец опустились, чтобы встретиться с её взглядом, который всё ещё упрямо был прикован к книге, а не к нему. — Ты знаешь, как это работает, лучше, чем кто-либо другой здесь.       Он взял её книгу, бросил на стол и забрался на кровать. Ему было 15, Рейне тоже. Они повзрослели.       Книга с глухим стуком упала на стол. Эйрион не дал ей времени возразить — даже не дождался, пока в ее глазах вспыхнет ярость, прежде чем забраться на кровать и наброситься на нее, словно хищник, наконец-то переставший притворяться вежливым. И, боже мой, теперь они были другими. Не просто близнецами. Не детьми, делящими кроватку или держащимися за руки под одеялом во время грозы… Нет… Он возвышался над Рейной, его плечи были шире, чем в прошлом году, грудь — широкая и крепкая под тонким халатом, где мышцы начали твердеть от неустанных тренировок, призванных однажды произвести впечатление на отца… Но его взгляд? Он тут же опустился — на неё: пышная грудь, напряженно выпирающая из лифа ночной рубашки (в последнее время слишком маленькой для нее); бедра, расширяющиеся так, как ни одна девушка не смогла бы скрыть даже под объемной тканью; округлые ягодицы, практически умоляющие, чтобы их схватили… Теперь она была идеальна — так, что у Эйриона пересохло во рту, а член предательски задергался между бедрами, несмотря на то, что все остальное разрывало его изнутри.       — Посмотри на меня, — тихо потребовал он.       — Что заставляет тебя думать, что ты можешь отдавать приказы? — Ей просто не дали договорить.       Пальцы Эйриона впились в мягкость ее щек — ровно настолько, чтобы она не могла отвернуться. Его лицо было уже в нескольких сантиметрах от ее, дыхание теплое и прерывистое на ее губах. Эти голубые глаза — такие холодные на публике, такие насмешливые при дворе — горели чем-то отчаянным, что видела только она. Чем-то, от чего его грудь сжималась, словно незаживающая рана…       А потом он поцеловал ее. Не нежно. Не так, как они делали в детстве, когда тайком прятались за гобеленами, притворяясь, что любовь между близнецами может быть невинной… Нет. Жестокое сжатие губ, раздавливающее ее губы, словно разрушающее все стены между ними: нежность прошлых лет, разбитая яростью, ревностью… жаждой того, чего ему не хватало с тех пор, как мать разлучила их… Ему больше не были важны правила. Ему было все равно, будут ли отец или бабушка следить за дверями. Ему было совершенно наплевать, возненавидит ли его Рейна после этой ночи… Все, что имело значение? Наконец-то — наконец-то — он снова смог нормально пообщаться с сестрой…       — Мм! — Она застонала ему в рот, прижавшись головой к стене, их губы жадно и яростно двигались. Рейна ударила Эйриона по плечу и оттолкнула от себя. — Ты, чертов ублюдок… Ты трогал другую девушку. Трогал ее грудь, смотрел на нее, наверное…       Эйрион отшатнулся назад, когда она толкнула его — всего один шаг, но казалось, что прошла целая миля. Ее руки все еще были прижаты к его груди там, где она его толкнула, пальцы дрожали от ярости и чего-то еще… чего-то хуже. Предательства.       На мгновение он просто смотрел на нее — губы распухли от поцелуя (его первый настоящий поцелуй именно с ней, а не с какой-то пьяной девкой в борделе), глаза широко раскрыты и дики. Затем до него дошли ее слова: «Ты прикоснулся к другой девушке». Не просто обвинение. Отвращение. У него сильно сжалось горло — не от чувства вины за сказанное (да, он требовал показать грудь, но никогда не прикасался к плоти).       — Нет, — внезапно прорычал Эйрион, голос его дрожал от слишком яростного отрицания, которое было бы ложью. — Я, блядь, никого не трогал!       Он снова рванулся вперед, прежде чем, наконец, достаточно ясно мыслить и остановиться…       Рейна почувствовала, как её собственная ярость смешивается с липким, тошнотворным страхом. Она хотела верить ему, но слишком много было лжи. Она надула губы и отвернулась от него, упав в постель, раздраженная братом и глубоко раненная. Она ненавидела то, что любила его, ревновала к нему и… заботилась о нем.       Эйрион стоял там, сжав кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она отвернулась — снова. Словно он был никем. Словно поцелуй, которым они только что обменялись, значил меньше, чем грязь под ее туфлей… А хуже всего? Эти надутые губы. Эта глупая, детская манера сжимать губы, как у какой-то убитой горем девушки в песне певчей птицы — вместо того, чтобы кричать на него! Ударить! Вместо этого?       Тишина.       Медленный поворот головы к подушкам, словно она снова готовилась ко сну в одиночестве… оставив его стоять здесь, как идиота, с ревущей кровью в ушах и все еще полутвердым членом от вкуса сестры на языке… Он ненавидел это. Ненавидел, как больно было видеть, как Рейна смотрит на него с этим раненым выражением — словно он лично вырвал кусок ее души, прежде чем растоптать пепел… Потому что в глубине души? Он знал правду: она не злилась на девушку. Она даже не злилась из-за принудительного поцелуя, который был несколько секунд назад… Нет — это была чистая и отвратительная ревность: страх, что кто-то другой может обладать тем, что она считала принадлежащим только им обоим по праву рождения…       — Issa mērī, ao issa jaelā, — она разрыдалась, уткнувшись лицом в подушку. — Issa mērī, ao ȳdragon hen sȳz rȳ aōhon bisa jaelā naejot issa.       — Я думала, ты мне верен, я думала, ты любишь меня так же сильно, как я люблю тебя.       Звук её плача поразил Эйриона, словно физический удар. Дело было не только в рыданиях — приглушенных подушками, надрывных и прерывистых, — но и в смысле, стоящем за ними. В том, как она это сказала: «Я думала, ты меня любишь…» Как будто он когда-либо останавливался. Как будто каждое жестокое слово, каждый захлопнутый дверной проём между ними не были криком его собственного сердца, кричащего то, что он не мог сказать вслух… И вот она — его Рейна, его вторая половинка с первого вздоха в этом мире — рыдает, потому что считает, что он променял их любовь на грудь какой-то безымянной служанки… Стыд горел в нём, как драконий огонь. Не вина за служанку (он всё ещё не жалел, что потребовал показать грудь; это было его право, как он думал).       Нет — этот стыд был вызван осознанием того, как сильно он её подвёл. Как вся его ярость от разлуки с ней переросла в жестокость по отношению к другим… только для того, чтобы сестра снова смотрела на него со слезами вместо обожания…       Эйрион, не задумываясь, опустился на колени рядом с кроватью. Медленно протянул руку — рука слегка дрожала, пальцы коснулись влажных волос, прилипших к щекам…       — Тебе бы понравилось, если бы я сказала кузену Матарису или Валарру показать свои подтянутые груди… или члены? — хрипло заявила она.       Всё тело Эйриона напряглось. Вопрос вонзился ему в живот, словно лезвие — глубоко, остро. Он смотрел на неё. На эти заплаканные щёки, на распухшие губы от поцелуя, всё ещё оставшиеся на коже… и вдруг увидел не просто Рейну, а её ярость, её боль, превратившуюся в нечто гораздо более опасное: месть. Она больше не плакала. Нет — теперь она смотрела на него глазами, полными огня… бросая ему вызов ответить честно: Хотел бы он, чтобы его кузены — два самых близких по возрасту и крови, помимо него самого, — разделись догола перед его сестрой? А хуже того? Позволил бы он им переспать с ней, если бы она попросила?       Образ мелькнул у него перед глазами без разрешения: худощавое тело Матариса (всегда слишком легко улыбающегося),широкие плечи Валарра, сформировавшиеся за годы тренировок под бдительным взглядом отца Бейлора… оба молодых человека, которые были добрее Эйриона, когда посещали двор… Оба также холосты. Оба завидные женихи. Оба красивы.       Его желудок бешено сжался, и желчь подступила к горлу… Да поможет ему Бог — он знал, каким должен быть ответ, если действительно заботится о счастье Рейны превыше всего… Но одна только эта мысль заставила что-то внутри зарычать так громко, что это почти заглушило весь разум…       — Ты молчишь? — прошипела она, и в её голосе послышалась горькая победа. — Ты молчишь, потому что тоже ревнуешь. Но, по крайней мере, я к ним не ходила и даже не думала о том, чтобы смотреть на чужие… члены.       Молчание Эйриона было нарушено. Он двигался так быстро, что это было не по-человечески — одну секунду на коленях, в следующую нависая над ней, его руки с силой ударялись о матрас по обе стороны дрожащего тела Рейны. Его лицо было в нескольких сантиметрах от ее лица, прерывистое и горячее дыхание касалось ее губ, а голубые глаза горели яростью, которую ни один принц не должен проявлять к сестре…       — Ревную? — хрипло повторил он, голос дрожал. — Да. Я чертовски ревную.       Признание вырвалось из него грубо и отвратительно — теперь не осталось никакой гордости, чтобы смягчить его.       — Я бы убил их, если бы они тебя коснулись, — слова вырвались сквозь стиснутые зубы. — Матарис? Валарр? Любого парня, который даже посмотрит на тебя неправильно, я бы перерезал им глотки во сне.       Его челюсть бешено задергалась; уже не просто гневом — это был ужас… Ужас от мысли, что однажды она проснется и поймет, что брат-близнец не может дать ей того, что может дать нормальный мужчина… что она бросится в объятия какого-то другого ублюдка, который относится к ней лучше, чем монстр, который любит слишком сильно… И самое худшее? После всего, что он сделал, у нее было полное право так поступить…       Он хотел перевернуть её, поднять, но она сопротивлялась. Они целовались, били друг друга. Но потом… Рейна сидела с красными следами на шее и бёдрах, которые он грубо хватал.       Драка оставила их обоих в синяках — и на теле, и в душе. Щека Эйриона горела от удара, красный след расцвел, словно проклятый цветок. Ребра болели от силы ее ударов ногами, горло болело от рычащих ругательств между поцелуями, которые больше походили на укусы. И ниже… боги, ниже — его член пульсировал от боли там, где ее колено ударило так сильно, что у него потемнело в глазах… Но теперь все это не имело значения.       Ибо, несмотря ни на что — крики, укусы, даже жестокий удар коленом Рейны по его члену — она была здесь. В его объятиях. Дрожа, прижавшись к его груди, он крепко держал ее, словно она могла исчезнуть, если ослабить хватку хотя бы немного… Он уткнулся лицом в изгиб шеи — вдыхая глубокий запах волос, смешанный с солью, потом и слезами, которые еще высыхали на коже, — и дрожащим голосом выдохнул:       «Прости».       Не за то, что прикоснулся к служанке (он не жалел об этом). Не из-за жестокости (эта часть в последнее время давалась слишком легко). Но это? Причинить боль сестре, которая и так его любила? Довести до слез? Оставить следы на мягких бедрах, которые он видел только под одеялом в детстве…? Это чувство вины терзало Эйриона сильнее любого наказания, которое мог придумать отец… Поэтому он просто обнял ее крепче. Нежно прижал губы к пульсирующей точке, бешено колотившейся под подбородком. Медленные, успокаивающие движения рук погладили позвоночник, словно успокаивая дикое существо после бури, пронесшейся по их жизням этой ночью…       — Я тебя ненавижу. Я ненавижу то, что мы так похожи, — Рейна прошептала ему в шею, пока он крепко обнимал её и сажал себе на колени. Но даже ненависть её была отражением его собственной, знаком родства, которое уже нельзя было разорвать.       Её слова — «Я тебя ненавижу» — должны были ранить глубоко. Должны были заставить его отшатнуться, его гордость была разбита вдребезги… но вместо этого? Они лишь заставили его прижать её ещё крепче. Потому что он знал. Знал, как сильно они похожи друг на друга: одинаковые седовласые волосы, одинаковые голубые глаза, которые могли в мгновение ока стать ледяными или пылающими, одинаковое упрямство, которое отказывалось уступать, даже когда это разрушало их обоих… И хуже всего? Одинаковая тошнотворная любовь друг к другу — извращённая кровью и годами, проведёнными в притворстве, что обычные брат и сестра не жаждут того, чего не должны…       — Я тоже себя ненавижу, — пробормотал Эйрион, прижимаясь к макушке Рейны, голос его был хриплым от самоненависти. — Ненавижу то, как сильно я в тебе нуждаюсь.       Его пальцы небрежно скользили по позвоночнику; теперь уже не соблазнительно, но утешительно… отчаянно желая запомнить ощущения под кончиками пальцев, прежде чем мир снова разлучит их (потому что, конечно же, это не может длиться вечно).       — Ты — моё отражение, — тихо признался он в темноте. — Всё плохое, что есть во мне? Оно живёт и в тебе. — Затем ещё тише: — Поэтому мы никогда не будем счастливы… не так ли?       — Нет, я лучше тебя, — выдохнула она, но в её голосе не было прежней уверенности, только усталость. — Мы похожи. Как ты вообще можешь представить себе секс со мной, если мы близнецы? Я всего лишь мягкая копия твоих черт.       Эйрион замер. Ее слова не просто причинили боль — они обожгли. Потому что она была права. Во всех отношениях она была лучше: добрее его, несмотря на их общее происхождение, нежнее со слугами, братьями и сестрами… грациознее держалась, когда шла по коридорам (в то время как он топал, как бык). Даже ее лицо — более мягкие черты, тогда как его были острыми гранями, выкованными ожиданиями отца… И все же? Эта последняя фраза — «Я всего лишь мягкое отражение твоих черт». — Как будто эта жгучая боль в его груди не была связана именно с ней — девушкой, которая смеялась над теми же шутками, что и в детстве, которая использовала тонкие одеяла зимними ночами, но никогда не жаловалась на холодные пальцы ног, давящие на её ноги…       Его хватка на Рейне слегка ослабла — не настолько, чтобы полностью оттолкнуть её, но достаточно, чтобы создать пространство между ними там, где раньше соприкасалась только кожа…       — Ты думаешь, я занялся бы с тобой сексом, потому что мы похожи? — медленно спросил Эйрион — опасно тихим голосом. — Ты так думаешь?       Отвращение, сливающееся с каждым словом, ясно давало понять: это уже не просто отказ… Это предательство, более глубокое, чем любой физический или эмоциональный акт до сих пор…       — Ты сам сказал, что прикасаешься к себе, думая обо мне, негодяй!       Эйрион вздрогнул. Он действительно это сказал. В пылу какого-то лихорадочного момента, полупьяный от вина и отвращения к себе после очередной ночи, проведенной в мечтах о ней… он признался в этом вслух, как дурак: «Я трогаю себя, думая о тебе». И теперь Рейна ответила ему тем же — не со смущением или стыдом, а с точностью, раной глубже, чем мог бы ранить любой кинжал… Но на этот раз? Его гордость боролась сильнее, чем вина.       — Да, — внезапно огрызнулся Эйрион, больше не нежный принц, пытающийся успокоить гнев сестры. — Я ласкаю свой член, представляя, как твои бедра раздвинуты для меня.       Его пальцы впились в бедра, где они все еще держали ее на коленях; не больно, но все равно словно она осмелится снова оттолкнуть его: — Я думаю о том, как кусаю эти красивые сиськи, пока ты не закричишь… Я мечтаю засунуть член в девственную вагину, потому что я хотел только тебя с двенадцати лет, и был достаточно глуп, чтобы поверить, что любовь между близнецами может быть чистой.       Дыхание её участилось — грудь резко поднялась из-под едва облегающих одежд… Его слова обжигали, как огонь, и она чувствовала, как по спине пробегает дрожь — не только от страха, но и от запретного, позорного возбуждения.       — Ты такой мерзкий. Ты жесток, Эйрион. Меня это пугает, — призналась Рейна, чувствуя себя подавленной.       Она не преувеличивала ради драматического эффекта и не искажала правду, чтобы причинить ему боль… Она была в ужасе. От него. Его сестра — девушка, которая спала, прижавшись к его груди во время грозы, которая делилась с ним секретами, о которых никто другой не знал, чей смех когда-то освещал целые коридоры этого холодного замка — теперь смотрела на Эйриона, как будто он был каким-то чудовищем, скрывающимся в тенях и готовым к прыжку…       Он больше не мог это отрицать. Потому что все, что она говорила о жестокости? Инцидент со служанкой. То, как он обращался с Эггом. Как часто он срывался на слуг, когда был расстроен… даже то, как грубо он обнимал ее сегодня ночью во время драки, оставив синяки на коже, означало, что ей нужно оставить свои прелести скрытыми под одеждой… Все это правда. Каждое обвинение, будучи обнажённым перед лицом истины, лишь оправдывает гордыню, растёртую годами, когда человек притворялся, что не является тем, кем его уже все видели: жестоким принцем. Жестоким братом. Тем, кто не способен любить кого-либо — особенно Рейну Таргариен…       Медленно… так медленно, что это причиняло боль сильнее любой раны… На этот раз он полностью ослабил хватку — руки отстранились от её тела, словно мёртвый груз, — и откинулся назад, пока их тела перестали соприкасаться на кровати… — Gīmī ilōn, ñuhon mōrī — Я люблю тебя, моя близняшка. —                               — Она услышала скрип кровати и тихие шаги, а затем дверь за Эйрионом закрылась.

***

      В замке стояла тишина, нарушаемая лишь воем ветра да треском дров в каминах.       Рейна сидела в библиотеке — единственном месте, где ей было спокойно. Здесь пахло пылью и старым пергаментом. Девушка куталась в шаль и делала вид, что читает.       Прошел месяц с той ночи. Месяц с тех пор, как она назвала его чудовищем. Месяц, как он ушел, не сказав ни слова, оставив после себя лишь синяки и пустоту в груди.       Эйрион держался на расстоянии. Они сталкивались в коридорах, за столом, но он словно проходил сквозь нее. Эта ледяная стена ранила Рейну сильнее, чем все его жестокие слова.       Дверь распахнулась с грохотом.       На пороге стоял Эйрион. В руке он держал кубок, от него разило вином. Серебряные волосы растрепаны, на щеках румянец, а в глазах плескалось озорство.       — Вот и наша маленькая святая, — промурлыкал он, захлопывая дверь. — Прячешься от мира среди мертвых королей?       Рейна выпрямилась, сжимая книгу.       — Чего ты хочешь?       — Я пришел поделиться радостной вестью, сестра. — Он нетвердой походкой направился к ней. — Наша матушка разрешилась от бремени. Еще одна маленькая драконица.       У Рейны перехватило дыхание.       — Девочка? — выдохнула она, чувствуя, как на губах появляется улыбка.       — Девочка. — Он улыбнулся шире. — Отец уже назвал ее Дейллой. И знаешь, что самое забавное? Он от нее без ума. Носит на руках, велит слугам ходить на цыпочках.       Каждое его слово было пропитано ядом.       — Это же прекрасно, — тихо сказала она. — Что он любит ее.       — Для тебя-то это просто замечательно. — Он наклонился, опираясь рукой на подлокотник ее кресла. — Ты была его маленькой принцессой. Единственной девочкой. А теперь есть Дейлла. Чистая, новая игрушка. Она еще не научилась смотреть на него с укором.       — Ты пьян.       — Возможно. — Он хрипло рассмеялся ей в лицо. — Но я не настолько пьян, чтобы не видеть очевидного. Ты потеряла свое место. Его взгляд. Его одобрение. Тепло, которое он дарит только девочкам.       Он отпустил ее подбородок и отшатнулся, сделав глоток вина.       — Мне плевать на его одобрение! Но видеть, как ты теряешь то немногое, что делало тебя особенной… — Он снова уставился на нее. — О, это доставляет мне истинное наслаждение.       Рейна сидела, прижав книгу к груди. Он был прав. Где-то в глубине души жил этот страх. И Эйрион, как всегда, безжалостно вытащил его наружу.       — Ты чудовище, — прошептала она.       Но на этот раз слово не заставило его отступить. Он оскалился в улыбке, полной торжества.       — Я чудовище, которое говорит тебе правду. Пока ты сидишь здесь, жизнь идет своим чередом. А мы? — Он обошел кресло и наклонился к ее уху. — Мы застряли в этом танце. Я причиняю тебе боль, ты называешь меня чудовищем, мы расходимся по углам. А мир прекрасно обходится без нас.       Рейна чувствовала, как слезы жгут глаза.       — Уходи. Ты получил свое.       Он молчал, и вдруг в его голосе исчезла издевка.       — Я просто хотел, чтобы ты знала: даже если отец отвернется от тебя, даже если весь мир заполнится новыми сестрами… — пауза. — Ты всегда будешь моей. Единственной.       Рейна замерла и медленно повернула голову. Его лицо было совсем близко. В полумраке он казался не чудовищем, а просто злым, запутавшимся мальчишкой.       — Эйрион…       Он резко выпрямился, словно обжегшись.       — Не трать на меня свою жалость. Мать просила передать, чтобы ты зашла к ней утром. Познакомиться с сестрой.       Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.       Рейна сидела неподвижно. Он был прав. Во всем. Она боялась потерять любовь отца, ненавидела себя за этот страх, и знала: несмотря ни на что, Эйрион — единственный, кто видит ее настоящую.       Она услышала, как затихают шаги, а затем дверь снова открылась — беззвучно.       Эйрион стоял на пороге. В его глазах горел голод.       Рейна отвернулась. Сердце колотилось в горле.       — Уходи, — повторила она, но голос дрогнул.       Он не ушел. Она встала и подошла к столу, начала собирать рассыпавшиеся книги. Движения были механическими. Она чувствовала его взгляд на своей спине.       — Ты злишься, — произнес он совсем рядом. — Хорошо. Но не притворяйся, что меня здесь нет.       Она молча ставила книги на полку. Пальцы дрожали.       Она услышала его дыхание раньше, чем почувствовала прикосновение — горячее и властное. Эйрион прижался к ней сзади, и Рейна замерла, ощутив его возбуждение.       — Эйрион! — ахнула она, дернувшись вперед.       Но он был быстрее. Его руки прижали ее ладони к столу. Он поймал ее в ловушку — грудь к спине, бедра к ягодицам, горячее дыхание в шею.       — Тш-ш-ш. Не дергайся.       — Отпусти.       Вместо ответа он сильнее прижался к ней бедрами. Рейна дернулась снова, но его хватка была железной.       — Эйрион, пожалуйста…       — Ну же, помоги брату. — Его голос стал хриплым, почти умоляющим. — Не будь сучкой.       Рейна замерла. Она слышала эти слова раньше. Год назад. Два. Когда они были младше, и его тело впервые начало требовать того, чего не должно было требовать от сестры. Тогда она терпела, прижатая к стене или перилам, пока он терся об нее сзади, искал облегчения. Это была их тайна. Их стыд.       Тогда она терпела. Потому что любила. Потому что боялась.       Она перестала вырываться. Тело обмякло в его руках. Рейна только сильнее вцепилась в край стола. Она смотрела на корешки книг, расплывающиеся в слезах.       Эйрион выдохнул ей в шею — длинно, благодарно.       — Умница, — прошептал он, и это слово обожгло сильнее пощечины.       Он двигался за ее спиной. Медленно. Тяжело. Ритмично. Рейна чувствовала каждый толчок и считала про себя: раз, два, три… Лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать, как от каждого его движения что-то отзывается внизу живота.       Он уткнулся лицом в ее шею, жадно вдыхая запах.       — Рейна… Рейна…       Только ее имя. Снова и снова.       А потом его дыхание сбилось. Толчки стали хаотичнее, руки сжали ее запястья до боли, и он замер, вжимаясь в нее так сильно, словно хотел стать частью ее навсегда.       Глухой стон вырвался из его горла. Тело сотрясла дрожь.       Рейна стояла неподвижно. На глазах дрожали слезы, но лицо было спокойным. Таким, каким оно становилось, когда она училась не чувствовать.       Эйрион обмяк. Его лоб прижался к ее затылку, дыхание было тяжелым. Он медленно разжал пальцы.       — Я… — начал он хрипло.       Рейна не дала ему договорить. Она выпрямилась, поправила шаль, опустила глаза, пряча боль, и, не взглянув на него, шагнула в сторону.       Дверь открылась и закрылась без звука.       Он остался один среди книг. А на столе, там, где только что лежали ее руки, остались две маленькие, влажные отметины от слез.

***

      Рейна влетела в покои матери, даже не постучав.       Она не видела ни колыбели у окна, ни отца в кресле. Ничего, кроме женщины на кровати.       Дианна Дейн лежала на подушках — бледная, почти прозрачная.       — Мама! — Рейна рухнула на колени у кровати, вцепившись в ее руку. Слезы хлынули потоком.       Дианна вздрогнула, но, увидев дочь, слабо улыбнулась.       — Девочка моя… Что случилось?       Рейна не могла говорить. Она только мотала головой, прижимаясь щекой к материнской руке. Думала только об одном: «Ты жива».       — Глупая, — прошептала Дианна. — Я родила, а не умерла.       Но ее пальцы уже гладили волосы дочери.       Маэкар хотел что-то сказать, но Дианна остановила его взглядом.       — Оставь нас. Все выйдите.       Когда дверь закрылась, Дианна притянула дочь ближе.       — Рейна, посмотри на меня. Кто посмел сделать тебе больно?       Рейна закусила губу. Она не могла рассказать. Не могла произнести вслух то, что случилось.       — Никто. Я просто… испугалась за тебя.       Дианна смотрела на нее с тихим, горьким пониманием. Она знала своих детей. Знала, какую тень носит ее сын.       — Рейна, — позвала она тихо. — Ты всегда можешь прийти ко мне. С чем угодно. Ты слышишь?       Рейна судорожно кивнула, утыкаясь лицом в ее плечо. Она не расскажет. Никогда. Но здесь она могла позволить себе просто плакать.       Взгляд ее упал на колыбель.       Рейна поднялась и медленно подошла. Дейлла спала, сморщенная, с пушком серебряных волос на макушке.       Рейна осторожно взяла сестру на руки. Та даже не шелохнулась. Принцесса прижала девочку к груди, чувствуя, как сердце пропускает удар. Такая маленькая. Такая чистая. Еще не тронутая грязью этого мира.       — Здравствуй, Дейлла. — прошептала она. — Я твоя сестра. Я буду тебя защищать. Обещаю.       Она покачала девочку, чувствуя, как та прижимается к ней, ищет тепло. В груди щемило.       — Пора в кроватку, маленькая.       Она уложила сестру и принялась тихонько покачивать колыбель, напевая колыбельную.       — Рейна.       Голос матери прозвучал тихо. Рейна обернулась.       — Мы уезжаем, — сказала Дианна просто.       Рейна замерла.       — Уезжаем?       — В Летний замок. Твой дед согласился. Твой отец имеет право забрать семью подальше от столицы.       Рейна смотрела на мать не дыша. В глазах вспыхнула надежда.       — Мама… Это правда?       — Правда. Как только я встану на ноги. Через несколько недель.       Рейна опустилась на край кровати. Слишком много всего за одну ночь: боль, слезы, новая сестра, и вот это — луч надежды.       — Мы будем далеко от столицы, — тихо сказала Дианна, глядя дочери в глаза. — От двора. От всего.       Мать знала. Не детали. Но достаточно, чтобы понимать: ее дочери нужен воздух. Нужно расстояние.       Рейна молчала, борясь с новым приливом слез.       — Ты поедешь с нами, — твердо сказала Дианна. — Ты, твои братья, Дейлла. Мы будем вместе. Там, где никто не посмеет причинить тебе боль.       Рейна кивнула, прижимаясь щекой к материнской руке, и позволила себе на несколько мгновений поверить, что все будет хорошо.