Twin dragons.

***

      Утро ещё не наступило — за окнами только серело, и в комнате царил полумрак, растворяющий очертания мебели. Рейна проснулась от того, что ей было тепло. Не от камина — дрова давно прогорели, и в воздухе стояла лёгкая прохлада. Тепло шло от тела, которое прижималось к её спине, от руки, которая лежала на её талии, от дыхания, которое щекотало затылок. Матарис спал. Крепко, ровно, беззащитно — так, как спят люди, которым нечего бояться. Его грудь мерно вздымалась.       На её губах играла улыбка — глупая, счастливая. Она прикрыла глаза, вдыхая запах его кожи, и пожалела, что ночь не может длиться вечно. Потом, словно во сне, она почувствовала, как его рука чуть крепче сжала её талию — даже в дреме он тянулся к ней, не хотел отпускать.       Рейна улыбнулась шире и позволила себе провалиться обратно в сновидения, желая продлить этот момент ещё хотя бы на несколько минут.       Она не услышала шагов.       Не услышала, как открылась дверь — без стука, без предупреждения. Не услышала, как кто-то вошёл в комнату и замер, привыкая к темноте.       Только когда резкий, полный ярости голос разорвал тишину, она поняла, что они не одни.       — Ты!?       Рейна подскочила, сердце выпрыгнуло из груди. Матарис проснулся в тот же миг — его тело напряглось, рука убралась с её талии, и он сел на кровати, ещё не понимая, что происходит.       Эйрион стоял в двух шагах от них. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня — бледное, окаменевшее, с глазами, которые горели таким холодным огнём, что Рейне стало страшно по-настоящему, как не было страшно давно.       Он перевёл взгляд с неё на Матариса, потом обратно, и его нервы, видимо, сдали окончательно. Одним движением он бросился к кровати, схватил Матариса за ворот рубашки и рванул на себя, стаскивая с постели.       — Ублюдок! — прорычал он, и в его голосе было столько ненависти, что воздух в комнате, казалось, загустел. — Ты тронул её? Отвечай!       Матарис, не ожидавший нападения, пошатнулся, но устоял на ногах. Он не пытался ударить в ответ — только перехватил запястья Эйриона, пытаясь ослабить хватку, но брат держал мёртвой хваткой, почти приподнимая его над полом.       — Эйрион! — крикнула Рейна, вскакивая с кровати. Её тело дрожало от испуга, но руки действовали быстрее, чем разум. Она схватила халат, накинула его на плечи и встала между ними, расталкивая братьев в разные стороны. — Прекрати! Прекрати немедленно!       — Уйди, Рейна! — Эйрион даже не посмотрел на неё. Его глаза были прикованы к Матарису, и в них читалось что-то первобытное, животное. — Я хочу услышать, что он ответит.       — Я не тронул её, — спокойно сказал Матарис, одёргивая воротник. Голос его был ровным, хотя в груди, наверное, всё кипело. — Мы просто спали. В одежде.       — Просто спали? — Эйрион усмехнулся — страшной, кривой усмешкой. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что вы провели всю ночь в одной постели и ничего не было?       — Это правда, — твёрдо сказала Рейна, вставая перед ним, заслоняя Матариса своим телом. — Мы не делали ничего дурного. Матарис уважает меня. В отличие от некоторых.       Она вложила в последние слова столько яда, что Эйрион на мгновение опешил. Но длилось это недолго — его лицо исказилось новой волной гнева.       — Уважает? — переспросил он, и его голос стал тихим, почти шёпотом, но от этого только страшнее. — Твоя постель — это не место для того, чтобы «уважать». Если я узнаю, что ты тронул её, мелкий ублюдок...       — Что ты сделаешь? — перебил Матарис, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Убьёшь меня? Ударишь? Ты не посмеешь, Эйрион. Я её жених. Она моя будущая жена.       — Она моя сестра! — рявкнул Эйрион, делая шаг вперёд, но Рейна не отступила — она упёрлась ладонями ему в грудь, останавливая.       — А ещё она не твоя вещь, — сказал Матарис, и теперь в его голосе слышалось что-то опасное, хотя он не повышал тона. — Она сама решает, с кем быть. И сегодня она выбрала меня.       — Выбрала тебя? — Эйрион рассмеялся — коротко, отрывисто, почти истерично. — Ты понятия не имеешь, что между нами было. Что между нами есть.       — Не при ней, — тихо сказал Матарис. — Не сейчас.       Повисла тишина. Рейна стояла между ними, чувствуя, как под ладонями колотится сердце Эйриона — бешено, неравномерно. Она подняла на него глаза.       — Уходи, — сказала она ровно. — Пожалуйста, Эйрион.       — Я не оставлю тебя с ним, — процедил он сквозь зубы.       — Ты не оставляешь меня с ним. Ты уходишь из моей комнаты потому, что у тебя нет права здесь находиться, — она говорила тихо, но каждое слово било наотмашь. — Ты не мой муж. Ты — мой брат. И ты перешёл все границы.       Эйрион смотрел на неё долго, очень долго. В его глазах мелькало что-то: гнев, боль, непонимание, надежда. Она стояла перед ним: босая, в халате, с растрёпанными волосами, и защищала другого мужчину.       — Ты пожалеешь об этом, — сказал он наконец, отступая. — Оба пожалеете.       Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка.       Рейна стояла, глядя на закрытую дверь, и её колени дрожали. Она чувствовала, как Матарис подошёл сзади, как его руки легли ей на плечи, мягко, осторожно, не сжимая.       — Всё хорошо, — сказал он. — Всё хорошо. Он ушёл.       Матарис развернул её к себе, взял её лицо в ладони и посмотрел в глаза.       Она смотрела на него, и в её груди смешивались страх и благодарность. Она кивнула, не в силах говорить, и уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как его руки обнимают её, защищая.

***

      После тяжёлого утра завтрак в семейном кругу казался почти мирным. Мэйкар не пригласил Бейлора с сыновьями — стыдился недавней истории с Кирой, — и это немного разрядило обстановку. Дианна сидела во главе стола с Дейллой на руках, Дейрон мрачно ковырял яичницу, Эгг что-то оживлённо рассказывал Алис, а Рейна слушала вполуха, играя с маленькой сестрой.       Эйрион сидел напротив и смотрел на неё.       Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, — но старалась не поднимать глаз. Сердце до сих пор колотилось после утренней сцены, и она боялась, что он скажет что-нибудь при всех. Расскажет отцу, что застал её в постели с Матарисом. Разрушит этот хрупкий, вымученный покой.       Мэйкар что-то спросил у Эгга про пони, Дианна улыбнулась, Дейрон зевнул. Рейна расслабилась на мгновение и поднесла кубок с водой к губам.       — Отец, — вдруг подал голос Эйрион.       Рейна замерла. Дыхание перехватило, кубок застыл в воздухе. Тревога молнией пронзила тело, сковала плечи, заставила пальцы побелеть. Она не смотрела на брата, но всем существом ждала удара.       — Я хотел спросить про охоту, — продолжил Эйрион ровно. — Когда планируется?       Мэйкар что-то ответил про завтрашний день, но Рейна уже не слушала. Она выдохнула — тихо, чтобы никто не заметил, — и поставила кубок на стол. В груди отпустило.       Он просто издевался. Заставил её замереть от страха одним своим словом, а потом спокойно спросил про охоту.       Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Его губы чуть изогнулись — не улыбка, а тень насмешки, предназначенная только ей.       Она взяла Дейллу на руки, прижала к себе и уткнулась носом в мягкие серебряные волосы сестры, делая вид, что занята ребёнком. Чтобы никто не увидел, как дрожат её губы.       Завтрак ещё не закончился, когда Мэйкар отложил вилку и посмотрел на дочь. В его взгляде не было прежнего раздражения — только решимость человека, который уже всё обдумал и не собирается обсуждать.       — Рейна, — сказал он, и её пальцы, гладившие волосы Дейллы, замерли. — Сегодня же навестишь леди Киру.       Она подняла голову, надеясь, что ослышалась.       — Что?       — Ты слышала, — Мэйкар откинулся на спинку стула. — Погуляешь с ней, найдёте общий язык. После того, что случилось, нужно загладить вину. Бейлор мой брат, и я не хочу, чтобы между нами была трещина из-за глупых девичьих сплетен.       Рейна почувствовала, как внутри закипает раздражение.       — Отец, у меня сегодня примерка платьев с Алис. Мы уже договорились. Не могу же я...       — Примерка подождёт, — перебил Мэйкар, и в его голосе появились жёсткие нотки. — А леди Кира ждать не будет. Она обижена, и ты прекрасно знаешь почему.       — Я не обязана дружить с каждой, кого мне навязывают, — вырвалось у Рейны, и она тут же пожалела об этом.       За столом повисла тишина. Дианна перестала кормить Дейллу, Дейрон закашлялся в кубок, даже Эгг перестал жевать и переводил взгляд с отца на сестру. Эйрион смотрел на неё с лёгкой, едва заметной усмешкой — он явно наслаждался её затруднением.       Мэйкар медленно наклонил голову, и его глаза сузились. Этот взгляд Рейна знала с детства — он означал, что споры закончены.       — Ты пойдёшь к Кире, — произнёс он тихо, но каждое слово повисло в воздухе тяжёлым грузом. — Это не просьба, Рейна.       Она опустила глаза. В груди клокотало возмущение, но она понимала: спорить бесполезно. Мэйкар уже принял решение, и её несогласие лишь укрепило его в этом.       — Хорошо, — выдавила она, чувствуя, как кипит внутри. — Я схожу.       — Сегодня после обеда, — уточнил отец, возвращаясь к еде. — И постарайся быть милой. Улыбайся, даже если не хочется.       Рейна ничего не ответила. Она уткнулась в тарелку, делая вид, что доедает кашу, хотя кусок не лез в горло. Дианна, заметив её состояние, мягко погладила дочь по плечу, но ничего не сказала — она знала, что перечить мужу сейчас бесполезно.       Алис, сидевшая рядом, тихо сжала её руку под столом. Рейна ответила на пожатие, но это не принесло облегчения. Впереди был долгий, мучительный день, который нужно провести с девушкой, чья «милота» сводила её с ума.       Она подняла глаза и встретилась с насмешливым взглядом Эйриона. Он чуть приподнял бровь, будто говорил: «Ну что, сестра, сама напросилась?»       Рейна отвернулась и стиснула зубы. Если у неё и были сомнения в том, что этот день может стать хуже, они испарились. Теперь оставалось только пережить его с наименьшими потерями.

***

      Обед прошёл в тягостном ожидании. Рейна почти не притронулась к еде — кусок застревал в горле, мысли путались. Она всё ещё надеялась на чудо: вдруг Кира заболеет, вдруг Валарр не отпустит её, вдруг пойдёт дождь и прогулку отменят. Но чуда не случилось. Солнце светило немилосердно ярко, и Рейне пришлось надеть самое скромное платье — тёмно-зелёное, почти чёрное, чтобы сливаться с тенью деревьев.       Она вышла в сад первой — решила, что так будет правильно. Извиниться — так извиниться, хотя каждое слово, которое ей предстояло произнести, было как уксус на языке. Рейна опустилась на каменную скамью у фонтана, расправила юбки и принялась ждать, покусывая губу.       «Ты принцесса, — внушала она себе. — Ты умеешь быть вежливой. Ты умеешь улыбаться, даже когда хочется плакать. Сделай лицо кирпичом и играй роль».       Но внутри всё кипело. Унижение — вот что это было. Настоящее, полное унижение — извиняться перед девушкой, которая подслушивала чужие разговоры, а потом бежала жаловаться своему жениху. И отец, который заставил её это сделать, даже не попытался понять.       Она услышала шаги раньше, чем увидела Киру.       Тирошийка вышла из-за поворота дорожки, и Рейна невольно прищурилась. Платье на ней было розовым — ярким, почти кричащим, с пышными рукавами и глубоким вырезом. Розовый цвет спорил с её розовато-серебристыми волосами, и это сочетание было... странным. Слишком сладким, слишком приторным, как переспевшая клубника.       Рейна одёрнула себя. Да что с ней не так? Почему она цепляется к каждой мелочи? Почему не может просто улыбнуться и сделать то, что просит отец?       Ответ пришёл внезапно, как удар под дых. Она завидовала. Не тому, что Кира красивее или богаче — нет. Она завидовала её открытости, её лёгкости, её способности радоваться жизни и не бояться быть смешной. Кира была как солнце — яркая, тёплая, нестерпимая. А Рейна чувствовала себя чёрной точкой на этом фоне.       Она заставила себя улыбнуться — натянуто, через силу — и встала со скамьи.       — Кира! — сказала она, подходя ближе и беря девушку под руку. — Как дела? Как тебе в Красном Замке? Не скучаешь по дому?       Она затараторила, не давая Кире вставить слова, одаривая её комплиментами про платье, про волосы, про то, как Валарр, наверное, счастлив, что нашёл такую невесту. Кира шла рядом, не ускоряя шаг, и слушала молча. Её лицо оставалось непроницаемым.       — ...и я так рада, что мы сможем стать подругами, — закончила Рейна, чувствуя, как её собственные слова отдают фальшью. — Правда.       Кира остановилась.       Она аккуратно, но твёрдо высвободила свою руку из захвата Рейны и сделала шаг назад. Её карие глаза смотрели внимательно, почти грустно.       — Рейна, — сказала она тихо. — Если ты здесь из-за своего отца, можешь быть свободна.       Рейна замерла.       — Что?       — Ты слышала, — Кира скрестила руки на груди. — Я не глупая. Я знаю, что ты не хотела идти. Знаю, что ты считаешь меня навязчивой и смешной. И я понимаю, почему ты здесь на самом деле.       Рейна почувствовала, как кровь приливает к щекам. Стыд и злость смешались в один тугой комок.       — Ты сама не лучше! — выпалила она, забыв о роли невинной овечки. — Подслушивание — это серьёзно, Кира. Ты подослала свою фрейлину следить за нами, а потом побежала жаловаться Валарру. Это тоже неправильно, ты не находишь?       — Я не подсылала никого, — ответила Кира, и её голос дрогнул. — Она сама услышала и сама мне рассказала. А Валарру я сказала, потому что мне было больно. Потому что я хотела с вами подружиться — по-настоящему, — а вы смеялись у меня за спиной.       — Мы не смеялись...       — Смеялись, — перебила Кира. — Ты сказала, что не выдержишь моей «милоты» даже часа. Алис сказала, что никогда не отдаст тебя мне в фрейлины. Я всё знаю, Рейна. Каждое слово.       Рейна открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Потому что это была правда. Грубая, неприглядная правда, от которой хотелось провалиться сквозь землю.       — Я искренне хотела подружиться с вами, — продолжила Кира, и в её глазах блеснули слёзы. — Я приехала сюда одна, без подруг, без семьи. И когда я увидела тебя и Алис, я подумала... боги, как же хорошо, что у меня будут близкие люди. Но вы не захотели даже попытаться.       — Ты слишком... — начала Рейна и замолчала.       — Слишком что? — Кира посмотрела на неё в упор. — Слишком яркая? Слишком громкая? Прости, что я не похожа на тебя, Рейна. Прости, что не умею прятать свои чувства. Прости, что я не боюсь быть собой.       Она замолчала, и в тишине сада было слышно только, как журчит вода в фонтане.       — Ты знаешь, в чём твоя проблема? — спросила Кира вдруг тихо, и в её голосе не было злобы, только какая-то странная, почти участливая горечь. — Ты привыкла, что тебя не любят. Что от тебя хотят только одного — чтобы ты была удобной, послушной, правильной. И когда кто-то пытается полюбить тебя просто так, ты не веришь. Ты думаешь, что это обман, что у человека есть скрытые мотивы. Ты отталкиваешь людей, Рейна, потому что боишься поверить в то, что можешь быть кому-то нужна просто потому, что ты есть.       Рейна смотрела на неё, и каждое слово впивалось в грудь, как маленький острый нож. Она хотела возразить, сказать, что это неправда, что Кира ничего о ней не знает, что у неё есть Алис, есть Матарис, есть...       Есть кто? Алис — да. Матарис — да. Но до этого? До этого была только боль. Только Эйрион. Только обязательства быть хорошей дочерью, правильной принцессой, удобной сестрой. Никто никогда не смотрел на неё так, как смотрела Кира — с искренним желанием просто быть рядом.       Кира не хотела от неё ничего. Ни власти, ни положения, ни связей. Она просто хотела подругу.       Рейна почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она не могла это контролировать — обида, стыд, неловкость, злость на себя смешались в один горький комок. Она развернулась и бросилась бежать — по дорожке, мимо фонтана, мимо розовых кустов, туда, в глубь сада, где её никто не увидит и не спросит, почему она плачет.       Она бежала, не разбирая дороги, и ветер трепал её волосы. Слёзы текли по щекам, и она вытирала их тыльной стороной ладони.       Здесь было тихо, только ветер шелестел листьями да где-то далеко перекликались птицы. Рейна остановилась у старой каменной скамьи, вцепилась в её холодный подлокотник и попыталась отдышаться.       Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Слёзы давно высохли, оставив на щеках солёные дорожки, но в груди всё ещё клокотало — злость, обида, стыд, непонимание. Как она смела говорить такие вещи, даже не зная Рейну, не понимая, через что та прошла, не видя её жизни?       «Ты привыкла, что тебя не любят. Ты отталкиваешь людей, потому что боишься поверить».       Рейна стиснула зубы. Она не отталкивает. Она просто... осторожна. Просто не хочет снова обжигаться. И Кира ничего не знает. Ей легко рассуждать — у неё есть Валарр, её ждёт корона, её жизнь будет чередой балов и улыбок. А у Рейны? У Рейны — Эйрион с его одержимостью, отец, который видит в ней лишь пешку в политических играх, и вечный страх, что её секрет выплывет наружу и уничтожит всё.       Она услышала шаги по гравию — лёгкие, торопливые. Кира. Конечно, Кира. Рейна отвернулась, плечи напряглись, пальцы впились в камень.       — Зачем ты пошла за мной? — бросила она, не глядя. Голос прозвучал глухо, срываясь на хрип. — Убирайся.       Кира остановилась в нескольких шагах. Её розовое платье ярко выделялось на фоне зелени, но сейчас в нём не было ничего вызывающего — только какая-то трогательная неуместность.       — Рейна, — тихо сказала Кира, и в её голосе слышалась неуверенность. — Я хочу помочь. Я не хотела тебя обидеть, мои слова... я просто защищалась. Ты тоже меня обидела, но я не должна была...       — Не должна была что? — Рейна резко обернулась, и в её глазах сверкнуло что-то опасное. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, и Кире показалось, что её сейчас толкнут в пруд, который поблёскивал за спиной. — Ты ничего обо мне не знаешь, Кира. Ничего. Ты приехала из своего Тироша, увидела меня пару раз и решила, что имеешь право судить?       Кира попятилась, но не отвела взгляда. Её губы дрожали.       — Я не сужу, я...       — Судишь! — Рейна почти крикнула, но в последний момент сдержалась. Её рука, уже готовая толкнуть, опустилась. Она не может. Если она тронет Киру, всё будет кончено.       Она отступила, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и отвернулась к пруду, глядя на неподвижную воду. Там, в глубине, отражалось её лицо — красное, опухшее, жалкое. Она ненавидела себя в этот момент. Ненавидела за слабость, за слёзы, за то, что позволила этой девчонке залезть к ней в голову.       — Рейна... — снова позвала Кира, но её голос прервался.       В тишине сада послышались другие шаги — более тяжёлые, уверенные. Хруст гравия, звук которого Рейна узнала бы из тысячи. Она не успела обернуться, а он уже был здесь.       — Рейна? Матарис вышел из-за поворота дорожки, и в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся тревогой. На нём была охотничья куртка, немного пыльная, волосы растрепаны — он только вернулся, даже не успел переодеться.       Матарис подошёл к Рейне, игнорируя Киру, которая стояла в стороне и кусала губы. Он взял лицо Рейны в ладони — осторожно, но твёрдо, заставляя посмотреть на себя. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от поводьев, и это прикосновение было таким знакомым, таким родным, что у Рейны снова защипало в глазах.       — Почему ты плачешь? — спросил он, вглядываясь в её лицо. Его брови сошлись к переносице, в голосе звучала неподдельная тревога. — Что случилось?       Рейна отвернулась, пытаясь убрать слёзы, которые снова предательски потекли по щекам. Она не хотела, чтобы он видел её такой — разбитой, слабой, жалкой.       — Ничего, — прошептала она, отводя взгляд. — Всё в порядке.       — Не в порядке, — возразил он, не отпуская её лица. — Ты плачешь.       Она попыталась отстраниться, но он не позволил. Его руки скользнули с её щёк на плечи, притягивая ближе, но не сильно — давая выбор.       Только тогда Матарис повернулся к Кире. Его взгляд изменился — тревога осталась, но к ней добавилась твёрдость.       — Что с ней? — спросил он, и в его голосе не было угрозы, но и мягкости тоже. — Её кто-то обидел? Ты здесь не при чём?       Кира побледнела. Её рот открылся и закрылся, как у рыбы, выброшенной на берег.       — Я... я не... — Голос её дрожал, она смотрела то на Матариса, то на Рейну, и в её глазах стояли собственные слёзы. — Я не хотела... мы просто поспорили, и я сказала... я не думала, что она так расстроится...       — Что ты сказала? — Матарис сделал шаг в её сторону, и Кира инстинктивно отступила.       — Матарис, — тихо сказала Рейна, положив руку ему на предплечье. — Я сама разберусь. Не вмешивайся.       Он посмотрел на неё, и его лицо смягчилось — но только когда его взгляд падал на неё. На Киру он снова смотрел тяжело, испытующе.       — Если ты её обидела, — произнёс он медленно, — если из-за тебя она плачет, я хочу знать.       — Я не хотела! — вырвалось у Киры, и она закрыла лицо руками. — Я просто... я хотела подружиться, но она... они с Алис смеялись надо мной, и мне было больно, я пыталась подружиться...       Матарис замолчал. Его челюсть напряглась, желваки заходили под кожей. Он смотрел на Киру, и в его глазах читалось что-то сложное — понимание, смешанное с гневом.       — Это её личное дело, Кира, — сказал он тихо. — Не лезь туда, где тебя не ждут.       Кира всхлипнула и кивнула, опустив голову.       Матарис повернулся к Рейне, и его лицо снова стало мягким. Он шагнул к ней, обнял — крепко, уверенно, прижимая к себе так, что она уткнулась носом в его грудь и почувствовала запах кожи, лошадей и леса. Его рука легла ей на затылок, пальцы перебирали волосы, и это было так нежно, что Рейна вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которая нажаловалась старшему брату на обидчика.       — Рейна... — прошептал он, и в его голосе не было упрёка, только тепло. — Всё хорошо, Рейна, дыши глубже.       Она всхлипнула в его куртку, и слёзы потекли с новой силой — но теперь это были другие слёзы. Не от боли и унижения, а от облегчения. От того, что есть кто-то, кто защитит. Кто не спросит, кто прав, а кто виноват.       Матарис гладил её по голове, успокаивая, и его дыхание было ровным, хотя сердце — она чувствовала — билось чаще обычного.       — Кира, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди к Валарру. Он, наверное, уже ищет тебя.       — Но мой принц... — Кира сделала шаг вперёд, но Матарис поднял руку.       — Иди, — повторил он, и в его голосе прозвучала сталь, не терпящая возражений. — Мы поговорим позже.       Кира посмотрела на них — на Матариса, который обнимал Рейну так, будто она была самым ценным сокровищем в мире, и на Рейну, которая доверчиво прижималась к нему, спрятав лицо. Что-то кольнуло в груди — зависть? понимание? — но она кивнула и, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла прочь по гравийной дорожке, оставляя их вдвоём.

***

       Они сидели в её покоях, и за окнами уже несколько часов лил дождь — ровный, тягучий, как будто само небо решило оплакать всё, что произошло сегодня. Капли барабанили по карнизу, стучали в стекло, и этот монотонный шум создавал ощущение уюта, отгороженности от всего мира. Рейна распустила слуг, заперла дверь на засов и велела никого не пускать.       Котёнок, утомлённый утренними приключениями, теперь носился по ковру, как угорелый, атакуя всё, что двигалось. Матарис сидел на полу, скрестив ноги, и подставлял ладони под маленькие острые зубки. Тень вцепилась в его палец, забавно рыча.       — Боги, да она зверь, — сказал он, вытаскивая палец из пасти котёнка и поднося его к носу Тени. — Ты кого кусаешь? А? Это руки твоего будущего хозяина.       Тень, не впечатлённая аргументами, снова прыгнула на его руку.       Рейна сидела за туалетным столиком у окна и смотрела на своё отражение в зеркале. Ей не нравилось то, что она видела. Красные пятна вокруг глаз, припухшие веки, нос, который всё ещё был розовым, — следы слёз, которые она не могла контролировать. Она взяла пуховку с рисовой мукой и принялась осторожно наносить пудру на лицо, стирая свидетельства своей слабости.       В зеркале отражался Матарис — он всё ещё играл с котёнком, но время от времени бросал на неё короткие взгляды. Не навязчивые, почти незаметные, но она чувствовала их. Чувствовала, что он видит её насквозь — и эту маску спокойствия, и то, что под ней.       — Рейна, — сказал он наконец, отвлекаясь от котёнка. — Что она тебе такого сказала? Почему ты так расстроилась?       Рейна замерла. Пуховка остановилась у скулы.       — Ничего важного, — ответила она коротко, не поворачиваясь. — Не хочу говорить.       — Ты плакала. Я никогда не видел тебя такой.       — Я сказала, не хочу, — голос прозвучал резче, чем она хотела. Она увидела в зеркале, как Матарис чуть отодвинулся, и её собственное отражение вдруг показалось ей отвратительным — не из-за красных глаз, а из-за того, как она с ним разговаривает.       Матарис не стал настаивать. Он опустил взгляд и вздохнул.       — Хорошо. Когда захочешь, я послушаю.       И этот простой ответ, без обиды, без давления, без попытки вытянуть из неё правду силой, кольнул сильнее любых слов. Рейна опустила пуховку на стол и закрыла глаза.       «Что я делаю? — подумала она. — Он пришёл ко мне. Он сидит на полу и играет с моим котёнком, потому что я расстроена. И я отвечаю ему грубостью? Я такая же, как...»       Мысль оборвалась. Она не хотела заканчивать её, но тень Эйриона всегда была рядом.       Рейна встала, подошла к Матарису, который уже поднимался с пола, и обняла его. Крепко, изо всех сил, уткнувшись лицом в его грудь. Он не ожидал, на секунду замешкался, а потом его руки легли на её спину.       — Прости, — прошептала она ему в куртку. — Прости, я не должна была... Ты не заслужил этого.       — Всё хорошо, — ответил он, поглаживая её по спине. — Ты расстроена. Я понимаю.       — Нет, не всё хорошо, — она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах всё ещё стояла влага. — Ты пытаешься помочь, а я... я веду себя как...       Она не договорила. Вместо этого снова прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся ровно, уверенно, в отличие от её собственного.       — Кира права, — выдохнула она, и слова дались ей тяжело, как камни, которые она выталкивала из груди. — Я отталкиваю всех, кто искренне любит меня. Я не заслуживаю ни тебя, ни Алис, никого.       Его руки, которые до этого мягко лежали на её спине, сжались чуть сильнее — не больно, а скорее инстинктивно, будто он хотел удержать её от падения в пропасть, которую она сама себе вырыла.       — Не говори так, — сказал он тихо, но в его голосе прозвучала сталь. — Никогда.       Он отстранился, взял её лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. Его глаза — голубые, ясные, как летнее небо, — смотрели серьёзно, почти сурово.       — Ты заслуживаешь, — сказал он, и каждое слово было твёрдым. — Ты заслуживаешь любви, Рейна. Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то был рядом и не требовал ничего взамен.       Она покачала головой, пытаясь отвести взгляд, но он не позволил.       — Посмотри на меня, — потребовал он. — Посмотри и скажи, что я вру.       — Я не...       — Скажи, — повторил он. — Если ты правда веришь, что не заслуживаешь ничего хорошего, посмотри мне в глаза и скажи это.       Рейна смотрела на него, и её губы дрожали. Она не могла сказать. Потому что это была ложь. Глубокая, въевшаяся в кожу ложь, которую ей шептали годами — не словами, а поступками. Эйрион. Источник всех её проблем.       Матарис видел это. Он видел, как она ломается, как борется с тем, что ей внушили, и что-то внутри него — что-то тёмное и яростное — вскипало от желания найти Эйриона и заставить его ответить за каждую слезу, каждую царапину на её душе.       Но сейчас он мог только обнять её. Он снова прижал Рейну к себе, крепко, почти до боли, и зарылся лицом в её волосы.       — Тот, кто заставил тебя так думать, — прошептал он ей в макушку, — он ошибался. И однажды я докажу тебе это. Обещаю.       Рейна всхлипнула — тихо, почти беззвучно, — и уткнулась носом в его плечо. Они сидели привалившись спиной к дивану. Дождь за окном стих, но в комнате всё ещё было прохладно.       Матарис обнимал Рейну одной рукой за плечи, второй гладил её по спине, успокаивающе, ритмично. Она почти расслабилась — тяжесть в груди стала меньше, слёзы высохли, и только тупая пульсация в висках напоминала о недавней истерике. Она прикрыла глаза, слушая его дыхание и чувствуя, как тепло его тела постепенно согревает её.       Но когда его ладонь скользнула вниз по её руке и наткнулась на ледяные пальцы, Матарис нахмурился.       — Боги, — тихо сказал он, сжимая её кисти в своих ладонях и растирая их. — У тебя руки как у мертвеца.       Рейна не ответила, только улыбнулась краешком губ — виновато, сонно. Ей было хорошо, и холод казался неважным. Но потом его рука легла на её голую лодыжку — платье задралось, когда они устраивались на полу, — и он почувствовал, что и ноги у неё такие же ледяные.       — Рейна, — он цокнул языком, и в этом звуке было столько мягкого укора, что она невольно покраснела. — Ты вся замёрзла.       Он подтянул её ближе, прижал к себе так, что она оказалась почти у него на коленях, и поцеловал в щёку — долгим, тёплым поцелуем, от которого по коже разлилось приятное покалывание. Рейна почувствовала, как кровь приливает к лицу, но расслабилась ещё больше, утыкаясь носом в его шею.       — Ты ледяная, — повторил он, поглаживая её по спине и одновременно ощупывая взглядом комнату. — А я только сейчас заметил, что камин не зажжён. Когда ты вообще последний раз топила?       — Вчера, — пробормотала она, лениво, не открывая глаз. — Сегодня не хотелось звать слуг. И потом, я не чувствовала холода.       — Не чувствовала, потому что у тебя совсем нет сил, — он вздохнул, и его ладонь замерла у неё на пояснице. — Когда я обнимал тебя в саду, с тобой всё было в порядке. Ты была тёплой. А сейчас дрожишь.       Она и правда дрожала — едва заметно, мелкой дрожью, которую сама не замечала, но он чувствовал кожей.       — Тебе надо выпить что-нибудь успокаивающее, — решительно сказал Матарис. — Если ты и дальше будешь сидеть в холоде, то заболеешь.       Рейна подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было серьёзным, даже обеспокоенным, и от этого она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, о которой заботятся. В случае с Матарисом это воспринималось легче.       — Ты останешься, пока я буду пить отвар? — спросила она тихо, в её голосе прозвучала робкая просьба.       — Конечно, — он поцеловал её в лоб. — Я останусь. И камин зажгу.       Она слабо улыбнулась и снова прижалась к нему, позволяя его теплу просачиваться сквозь платье, сквозь кожу, сквозь все трещины, которые оставили в её душе чужие руки.       Они сидели прижавшись друг к другу, и пили тёплый ромашковый чай, который слуги принесли по приказу Матариса. Парень настоял на том, чтобы позвать кого-нибудь — Рейна слабо сопротивлялась, но в итоге сдалась, потому что её била дрожь, а зубы выбивали дробь. Камин наконец зажгли, и в комнате запахло дымом и сухими травами.       Чай согрел, напряжение отпустило. Разговор перешёл в шёпот, неловкие, смущающие поцелуи, от которых Рейна краснела как девчонка, а Матарис улыбался и трогал кончиками пальцев её щёки. Всё было тихо, почти волшебно — этот вечер, принадлежавший только им двоим, запертая дверь, дождь за окном, который наконец перестал. Рейна уже почти забыла о ссоре с Кирой, о словах, которые ранили так глубоко, о стыде, который душил её.       А потом в дверь начали стучать.       Резко, громко, отчаянно — так стучат только когда случилось что-то страшное. Маленькие кулаки колотили по дереву, и детский, сорванный от крика голос разрывал тишину:       — Рейна! Рейна, открой!       Матарис вскочил первым. Он отодвинул Рейну за спину, жестом веля ей оставаться на месте, и шагнул к двери. Засов лязгнул, дверь распахнулась, и на пороге, весь взъерошенный, с мокрыми от слёз щеками и трясущимися губами, стоял Эгг.       — Где моя сестра? — выпалил он, не глядя на Матариса. — Отойди! Мне нужна Рейна!       — Эй, эй, — Рейна поднялась с дивана и шагнула к нему, протягивая руки. — Что с тобой? Иди сюда.       Эгг бросился к ней, обхватил за талию, прижался так сильно, будто боялся, что она исчезнет. Его плечи ходили ходуном, по щекам текли слёзы, он дрожал — всем телом, мелко и часто.       — Что случилось, милый? — Она гладила его по голове, прижимая к себе, и чувствовала, как её собственное сердце начинает биться быстрее от его испуга. — Ты меня пугаешь. Говори.       Эгг всхлипнул, поднял на неё красные, опухшие глаза и проговорил — сквозь слёзы, сквозь заикания, сквозь комок, застрявший в горле:       — Мама... мама... Она... Она упала в обморок.       Рейна замерла.       — Мейстер сейчас там, — продолжил Эгг, и его маленькая грудь тяжело поднималась и опускалась, каждое слово давалось с трудом. — Отец велел всем сидеть по комнатам, но я... я испугался... я побежал к тебе...       Он всхлипнул снова и уткнулся лицом в её живот, вцепившись в её платье маленькими, холодными пальцами.       Рейна подняла глаза на Матариса. В её взгляде был ужас. Тот самый, который она носила в себе много лет — страх, что с матерью случится то же, что было при родах. Что она потеряет её. Что Эгг, такой маленький и напуганный, останется без её тёплых рук.       Матарис стоял у двери, бледный, и смотрел на неё. В его глазах читалось одно: «Иди. Я с тобой».       Мир сузился до этого мига — до сырых щёк Эгга, до стука собственного сердца, до одной-единственной мысли, пульсирующей в висках: «Мама. С мамой что-то случилось».