Blood in the water

      Она не ощущала ничего, кроме гнева, раздиравшего ее изнутри. Если бы она уже не была мертва, то могла бы легко вспыхнуть.       Вечное ожидание. И гнев. Только это заполняло ее душу (осталось ли где-то внутри ее бестелесного тела хоть часть ее души?).       Джинни Уизли насладилась смертью одного из чудовищ. Но это не продлилось долго. Она не была отомщена до конца. Лишь когда падет последний, кто издевался над ней, она сможет исчезнуть.       Ей не давали инструкций, она не слышала никаких голосов. Просто… чувствовала это. На уровне инстинктов. Как будто внутри ее тела, близкого к истончению, вырезали простые правила: направлять, но не наносить смертельный удар.       Она должна была взращивать в людях семена ненависти к тем, кто погубил ее, при этом не смея сделать даже касания. А за каждое покидание границ Леса, даже на несколько минут, ее дух становился слабее, истощённее.       Будто месть — единственная причина, по которой она все еще здесь. Было ли это правильно? Она не могла ответить на этот вопрос. При жизни Джиневра Уизли никого не смогла бы убить. Она была яркой, всегда помогала другим людям. Ну и к чему это привело? Стоило ли оно того?       Дикий рев вырвался из самой сути ее естества и пролетел над Лесом. Все замерло: казалось, даже насекомые застыли на несколько секунд, сочувствуя ей. В этом крике было столько боли, что каждый обитатель священного Леса прочувствовал его на себе. Её крику вторил шепот листьев. И ей казалось, что она слышит в нем каждое имя будущих жертв.       Пронесся сильный поток воздуха, который даже не шевельнул ее волосы, напоминая ей о том, что она больше не является частью этого мира. И Джинни скривилась. Даже животные, птицы и насекомые сочувствовали ей и тому, что она пережила.       А сделали это обычные люди. И они скоро обязательно поплатятся за это. Никто не останется безнаказанным. Нельзя творить злобные деяния и потом чувствовать себя спокойно.       А пятеро участников продолжали жить дальше своей спокойной, размеренной жизнью. У Мэттью Слоу даже была жена, и за это время родился ребенок. Он был счастлив. Пока его жертва гнила в ебанной могиле в окружении червей. Было ли это справедливо?       Отнюдь. И Джинни обязательно устроит ему ад на земле, как только найдет его. Самое паршивое, что ей нельзя надолго покидать Лес. А где он жил на самом деле — в деревне ли или тогда просто приезжал в гости, — она не знала.       Но ничего. Она не чувствовала усталости, боли, голода и других человеческих качеств, которые могли бы сделать ее слабее, немощнее.       А воспоминания о дне смерти с каждой минутой становились все ярче. Будто она снова проживала все наяву. Будто ее тело вновь и вновь терзали, не давая успокоиться. 13 JUNE, DAY OF DEATH       Джинни улыбнулась прямо в камеру. Она была молода, она была счастлива и она заслужила свою первую победу в обновленном составе Холливудских Гарпий. Это интервью должно было раскрыть ее больше как спортсменку.       Потому что статуса невесты Избранного она лишилась уже несколько лет назад. И, слава Мерлину, Рита Скитер куда-то исчезла, иначе сейчас ей бы задали несколько сотен неуместных вопросов.       Она бы наверняка послала ее нахер, а потом ее пиар-менеджер Стейси устроила бы ей очередную взбучку за потерю репутации.       — Вот и все. Спасибо, что были с нами.       Молодая брюнетка напротив нее улыбнулась, камеры потухли, и она обернулась к Джинни, протянув ей руку.       — Спасибо, что согласились ответить на наши вопросы. Было очень приятно познакомиться. Вы очень милая. Я собираюсь сейчас в Косой Переулок, аппарируете со мной?       Джинни покачала головой, а пучок на ее голове совсем растрепался, превращаясь в подобие прически под названием «только проснулась». Она улыбнулась репортеру и произнесла:       — Взаимно. Нет, не нужно. Я сегодня без палочки, так что доберусь сама.       Девушка напротив нее деловито кивнула и тут же аппарировала, оставив самую молодую титулованную загонщицу Великобритании одну. Джинни быстро сменила одежду на ту, которая приближена к маггловской: темные джинсы, черная футболка, серые кроссовки, и закинула сумку с формой в шатер.       Она должна была отправиться домой через Лес, поскольку сегодня их тренер совсем с ума сошла, решив разнообразить тренировки. Она вызвала всю команду без палочек, и они занимались на земле, развивая мышцы и мускулатуру. Из-за интервью она пропустила момент, как вся команда уже разбежалась, и поэтому пошла одна.       Не было никакого предчувствия. Она шла неторопливо, лишь изредка оглядываясь по сторонам. Из-за огромной загрузки на учебе и тренировках она редко выбиралась на природу. И поэтому именно в тот день Джинни Уизли была максимально расслаблена, не чувствуя над собой никакой угрозы.       В воздухе витал запах недавно прошедшего дождя, и Джинни дышала полной грудью. Она даже не позвонила Гермионе, которая с недавних пор общалась с ней исключительно по очередной маггловской выдумке — телефону.       Просто шла, наблюдая за высокими деревьями и выбирая максимально сухие тропинки, чтобы не влезть в грязь. Кусты все еще были мокрыми после дождя, и поэтому она частенько чертыхалась, когда очередные ветки, покрытые прозрачными ледяными каплями, касались ее рук.       Наверное, именно поэтому она не заметила главного: тихих шагов, которые преследовали ее уже очень давно. К тому же с каждым ее шагом поднимался ветер все больше и больше, и они просто тонули в шуме колышущихся веток и диком завывании.       И поняла она свою ошибку только тогда, когда услышала сзади хриплый мужской смех. Ее лицо тут же стало напряженным, она обернулась, но не увидела никого. Гулко бьющееся сердце пустилось в лихой пляс, но она подумала, что ей послышалось. Только обернувшись обратно, чтобы пойти дальше, она поняла свою ошибку. Она не была в лесу одна. Уже очень давно.       Перед Джинни Уизли стояли пятеро мужчин. Магглы — она сразу поняла это. Если бы это были волшебники, они бы сразу обезоружили ее, зная ее пристрастие к сглазам. Надеясь, что все это совпадение, но внутри подыскивая пути к отступлению, девушка приветливо улыбнулась, стараясь лишний раз не смотреть.       — Простите, вы мешаете пройти.       Один из мужчин стал прямо, не давая ей пройти, и ей пришлось волей-неволей поднять взгляд. Перед ней стоял высокий мужчина: он был худым, почти тощим, в каких-то лохмотьях. У него не было передних двух зубов, и он нагло ухмылялся, а затем произнес ленивым голосом:       — Потерялась, крошка?       Джинни оценила обстановку. Они явно не были джентльменами. До дороги оставалось еще примерно половина пути. Осмотрела остальных мужчин: этот, который стоял впереди нее, и двое других казались не слишком сильными, она могла с ними справиться.       А вот те, кто стояли поодаль, — были просто двумя горами мышц со свирепым взглядом. И поэтому она приняла единственное верное решение, как ей казалось: не тратя время на разговоры, она резко сорвалась с места, обогнув тощего мужчину, и принялась бежать так быстро, что ее легкие горели. Ветки царапали ее лицо, но она едва думала об этом, продолжая бегство.       На уровне подсознания она понимала, что их разговор не был вежливым. Они увидели красивую девушку в лесу и решили развлечься. Возможно, охотники на дичь. Наверняка в деле еще был алкоголь. Именно поэтому Джинни знала: с такими людьми разговоры бесполезны.       Без палочки она ощущала себя беспомощно, почти кастрированной. И единственный способ, который знала, — это убежать отсюда, подальше от их взглядов, на границу, к порталу.       Однако никто из мужчин не собирался сдаваться. Тощий крикнул:       — Мэттью, догони невежливую суку.       Тот мужчина, который был высоким и состоял из мышц, тут же отправился за девушкой молча, но с хищной улыбкой. Он уже почуял свою дичь и не собирался так просто ее отпускать. Эти мужчины знали Лес так хорошо, что в полной темноте могли рассказать путь любому. И поэтому сейчас они загоняли ее туда, откуда не выбраться.       Прямиком туда, где стояли ловушки на медведей. Каждое их движение вело к тому, чтобы она попалась в ловушку.       Так и получилось.       Она бежала, не глядя себе под ноги. На это совершенно не было времени, особенно когда она слышала эти мерзкие мужские голоса, приближающиеся к ней. Ветки хлестали ее по лицу, оставляя царапины. Едва ли она могла почувствовать даже каплю боли, пока адреналин бил ключом. Хоть она и была спортсменкой, такой кросс был для нее чересчур.       Легкие горели, дыхание сбивалось. А в голове постоянно крутилась только одна мысль: «Ну пожалуйста, еще немного осталось. Всего чуть-чуть». Не добежав несколько сотен метров до спасительного выхода из Леса, она вдруг почувствовала мучительную боль в лодыжке.        Её мышцы и сухожилия напряглись в попытке удержать тело от падения. Однако пронзительный хруст, который раздался следом, — и тело девушки тут же рухнуло на землю.       Сначала Джинни не чувствовала ничего, и это было самое страшное. Полная тишина, лишь звон в ушах, поглощающий все звуки. Она тут же посмотрела вниз, пытаясь оценить ситуацию: сможет ли в таком состоянии постараться выбраться из ловушки?       Это был капкан. На какое-то крупное животное.       Старые ржавые зубья вонзились в ее лодыжку, прокусывая кожу и мышцы. Кровь мгновенно пропитала ее джинсы, окрашивая их в грязно-бордовый оттенок. Боль пришла не сразу. И Джинни поняла, что это, должно быть, болевой шок. Настолько критичной была рана.       Она с силой прикусила губу, чтобы не закричать, привлекая к себе внимание. Перед глазами поплыл мир, и она вогнала ногти в ладонь, изо всех сил стараясь оставаться в сознании.       Джинни собрала все свои силы и приподнялась на локтях, чтобы осмотреть обстановку. Лес, прежде казавшийся дружелюбным, казался зловещим: деревья нависали над головой, поднялся сильный ветер, кусты, казалось, шевелятся.       А еще этот звук. Шаги. Они больше не были быстрыми и тяжелыми.       Они замедлились, будто приближаясь к ней, становясь увереннее.       Джинни, хрипя от невыносимой агонии, пыталась невербально разрушить капкан. Сосредоточилась, раз за разом про себя произнося заклинание. Но ничего — как будто между ней и ее силой, которая принадлежала ей по праву с самого рождения, находился глухой барьер.        В состоянии шока она не сразу вспомнила, что на этом лесу, как и на многих участках в Великобритании после Второй Магической Битвы, нанесен щит против магии. Здесь не получится колдовать. Даже будь у нее волшебная палочка, она оказалась бы не полезнее коряги под ее ногой.       Тощий мужчина, тот самый, который насмешливо к ней обратился, появился первым. Он остановился в нескольких шагах от нее. Его улыбка казалась ей омерзительной.       Пряди свисали с ее лица, когда она увидела его, широко распахнув глаза. Выбраться из капкана самостоятельно с такой травмой не представлялось возможным абсолютно.       А он заговорил — негромким и скрипучим голосом.       — Ну что, дурочка, добегалась? А могла бы никуда не бегать. Целее была бы.       Этот мужчина насмехался над ней, и тогда Джинни осознала: никто из них не поможет ей. Никто не вытащит из капкана, чтобы спасти. Лицом этот человек напоминал ей Долохова, и она скривила лицо от наплывших воспоминаний с войны.       За ним вышли остальные. Они уже успели унять дыхание, так что никто из них даже не задыхался, жадно окидывая ее взглядами.       Одиниз здоровяков стал подальше, в нескольких десятках метров, прислонившись к стволу дерева, молчаливо наблюдая за сценой. В его лице Джинни не разглядела наслаждения. Но и спасать он ее не будет — она была уверена.       Трое остальных стали рядом с главным. Тощий ухмыльнулся и обратился к стоявшему сзади здоровяку:       — Коннор, ты чего так далеко ушел?       Мужчина поморщился, прорычав:       — Я лучше сначала посмотрю, Мэттью. Можешь начинать.       Тощий, которого, как оказалось, звали Мэттью, оскалился. Он с жадностью оглядел девушку, которая попала в капкан. В его взгляде на её окровавленную ногу не было ни капли жалости, лишь холодная, аналитическая оценка ситуации. Джинни вздрогнула, ощущая леденящий ужас, пронесшийся по ее венам.       — Послушайте, я серьезно ранена. Мне нужна помощь. Что вам нужно? Деньги? Мои родители дадут вам много. И мой парень скоро будет здесь.       Она молилась Мерлину, чтобы эта уловка сработала, как получилось у нее однажды в школе.       Однако эти мужчины на ее слова не повелись. Либо они были слишком самоуверенны. Тощий подошел к ней, крепко схватил за подбородок и хмыкнул:       — Если кто-то зайдет в этот Лес, мы не услышим. Так что не переживай, куколка, мы с тобой хорошо повеселимся.       Она зарычала и одной рукой вывернула его палец, стремясь причинить как можно больше боли. Сочувствия она не дождется от них точно, но и лежать, как покорный ягненок, тоже не собиралась. Мужчина взвыл от боли, пытаясь вырвать палец из ее цепких рук.       Его друг — низкий и толстый блондин — подбежал к ним и кулаком врезал ей по лицу, оставляя на ее левой щеке след от печатки, которую он носил всю свою жизнь. Удар пришелся не только на щеку, но и на губу. Джинни рефлекторно отпустила палец Мэттью, сплюнула кровь и с пренебрежением сказала, глядя на печатку второго мужчины:       — Икона. Как иронично. Долго же тебе молиться придется. Только, знаешь что? Никогда тебя Бог не простит, если прикоснешься ко мне. Я прокляну тебя, жену твою и детей твоих. Вас всех прокляну!       Ее смех — громкий и резкий — заставил их на мгновение отступить. В нем не было ничего человеческого: чистая, обжигающая ярость. Толстяк отошёл, пряча руку. Однако Мэттью скривился, потирая палец, который все еще болел от ее сильного захвата.       — Не слушайте эти байки.       И приблизился к Джинни, обхватывая рукой ее горло. Она не сдавалась: обхватила его запястье руками, пытаясь скинуть с себя, одновременно хрипя от боли в ноге, которая становилась невыносимой. Она чувствовала, как кровотечение не останавливается. Ей становилось хуже. Повсюду слышался мрачный шелест листьев.       Джинни вцепилась зубами в руку Мэттью, однако толстяк схватил ее за волосы, поднимая голову. Из ее рта исходил первобытный крик. Будто она была не женщиной, а животным.       Однако никто из мужчин даже не подумал остановиться. Девушка отчаянно перебирала все невербальные заклинания — черт возьми, даже Аваду пыталась пустить, — только все было бесполезно. От нее не исходило ни искры магии.       Она осталась одна. Без магии. В окружении дикарей, которые потеряли свою человечность, стоило им лишь подумать о том, что они могут совершить.       Ветер неистовствовал, будто сама природа восставала против поступков людских, откликаясь на ее молитвы. Ветви склонились над ее мучителями, будто в попытке добраться до них и прекратить ее пытку.       Однако они не вняли этому предупреждению: Мэттью придушил девушку еще сильнее, одной рукой срывая футболку, оставляя ее в одном спортивном лифчике. Он похотливо улыбнулся, а цвет лица Джинни приближался к красному от недостатка кислорода.       Она все еще сжимала его запястье, впивалась ногтями. Каждое движение причиняло ослепительную боль: нога, казалось, хрустела, стоило ей лишь шевельнуться. Отчаяние сквозило в каждом ее движении.       На запястье мужчины уже выступила кровь, но он, казалось, впал в экстаз от ее сопротивления. Слегка отпустив хватку на ее горле, мужчина прошептал:       — Не хотел бы трахать труп. Не по вере как-то.       Она тяжело дышала, впуская в себя такой желанный кислород. Посмотрела на него с ненавистью и прохрипела:       — Ты сдохнешь… Клянусь тебе. Прикоснись ко мне еще раз, и ты сдохнешь.       Унижение заливало ее щеки, а холодный ветер обжигал ее тело. Её кидало то в жар — от удушения и сопротивления, — то в холод — от дикой пляски ветра. Только маглам было плевать.       Они смотрели на нее так, будто она и не человек вовсе. Так, развлечение для них. Мэттью одним движением оголил ее грудь и прижался ртом к соску.       В голове пронеслась мысль: «Будь на моем месте Гермиона, она нашла бы выход. Она бы даже не позволила себе упасть и никогда не оказалась бы лежащей так, как я».       Задыхаясь от унижения и омерзения, девушка свободной рукой принялась бить его по голове, пытаясь оттащить от себя. Чувство беспомощности и даже вины окутывало ее все сильнее. Только все это было бесполезно: толстяк, стоя сзади, снова потянул ее за волосы, теперь еще сильнее. Когда он увидел, что девушка совершенно беспомощна, вдруг осмелел. До этого он едва ли говорил, а теперь принялся шептать варварские, отвратительные вещи.       Джинни едва слышала их: в ушах всё ещё стоял звон, и она все пыталась надышаться воздухом, изо всех сил двигаясь телом. Еще одно движение привело к тому, что ее нога неестественно выгнулась, и она с силой прикусила губу, чтобы не закричать от боли. По ее лицу потекли слезы, но она дала себе клятву: что бы они ни сделали с ней, она не издаст ни звука.       Они этого не достойны. Она не будет умолять, потому что видела по их глазам: каждая ее попытка останется недостойной их внимания, они лишь будут упиваться ее страданиями.       Мэттью прикусил ее сосок, и все ее тело содрогнулось от омерзения. Хотелось выть от боли и непонимания. Она зарычала, принявшись проклинать их всеми словами. В своем неистовом гневе она обрушала проклятия на каждого из них, их семьи и всех знакомых.       Джинни пыталась вывернуться всем своим телом и отползти, только хватка мужчин была слишком сильна. От них сквозило потом и грязью, и тошнота подкатила к ее горлу.       Мэттью довольно облизнулся и одной рукой расстегнул молнию на её джинсах, оторвавшись от груди. Джинни принялась бить его по рукам, задыхаясь от боли в ноге.       — Последний раз…       Глубокий вдох. Выдох.       Дыхание тяжелое, как после пробежки.       — …предупреждаю. Ты пожалеешь, что связался со мной. Ты будешь гореть в адском пламени. Твои дети будут страдать. Из-за тебя.       Он не слушал ее проклятия, резко спуская джинсы вниз вместе с трусами. Когда он понял, что девка не затыкается, влепил ей сильную пощечину, заставляя на миг умолкнуть.        А затем еще одну — уже сильнее. Она пыталась укусить его за запястье, но он был ловким: слишком быстро убирал руку, чтобы ее зубы не смогли сомкнуться на мягкой плоти.       Вихрь на мгновение стих, а затем усилился, проникая под кожу каждого, кто находился на той поляне. Но мужчины отмахнулись от него: каждый из них испытывал небывалое возбуждение. Один из тех, кто стоял чуть поодаль, прошипел:       — Мэттью, прекращай возиться!       Тот нагло ухмыльнулся, поворачиваясь к нему:       — Боишься кончить себе в штаны? Потерпи немного, слабак.       Раздался его негромкий хохот, но для Джинни он звучал куда громче, будто усиленный в рупор, проникая в каждую клетку ее обнаженного тела. Джинсы вместе с трусами уже были спущены, и по ее щекам текли слезы от унижения.       Она разрывалась от чувств: их было слишком много. Но сильнее всего она ощущала ярость, которая поднималась в ее душе, с каждой секундой нарастая, превращаясь из небольшой волны в дикое, неукротимое цунами.       Одной рукой тощий Мэттью раздвинул ей ноги и судорожно расстегнул ширинку. Девушка вновь и вновь заметалась, по ее щекам текли горькие слезы обреченности, а каждое движение ногой, которой она пыталась пошевелить, причиняло нестерпимое чувство.       Они даже не удосужились освободить ее из капкана, и острые ржавые шипы постоянно впивались все глубже, проникая насквозь в ее сухожилие. Джинни тяжело дышала, пытаясь вырваться.       Унижена. Раздавлена. Окровавлена.       Она мечтала исчезнуть. Превратиться в морскую пену. Стать океаном. Песней ветра.       Кем или чем угодно, лишь бы это отвратительное чувство стыда и боли исчезло. Пусть она перестанет существовать, Мерлин.       «Забери меня всю, мою душу, забери, что хочешь. Только прекрати это, прекрати, прошу», — молила Джинни, не говоря ни слова.       Она не доставит им удовольствия своими мольбами. Она будет продолжать сцеплять зубы, кусать губы до крови, пока кожица не лопнет и кровь не побежит по подбородку.       Только это чувство.       Толчок.       И она сжимает зубы еще крепче, по ее венам разливается ненависть ко всему роду людскому. Никакой больше жалости.       Ни к кому. Раз они стали чудовищами, пора и ей стать чудовищем.       Толчок.       И она цепляется зубами в его руку. Сильно. Сжимает зубы так сильно, что челюсть немеет. А это отвратительное существо, лишь по ошибке называющее себя человеком, дико вопит. По лесу раздается неистовый, отчаянный крик.        Ветер словно подпевает ему своей бурной мелодией, листья на ветру колышутся еще сильнее. Солнце заходит за горизонт. И она, подняв глаза к небу, отгрызает кусок плоти.       Когда ее язык касается этого — его куска руки, — она тут же выплевывает его. А мужской вопль становится невыносимым. Он тут же покидает ее тело и отпрыгивает на несколько шагов назад.       Джинни тут же выплевывает его и, не в силах сдержаться, извергает из себя утренний скудный завтрак. Этот вкус человеческой плоти… Он как восставший вопль против ее человеческой природы. Организм даже не вкусил его в полной мере, но решил исторгнуть. Не дать своей хозяйке совершить непростительную ошибку.       Она лежала там, с раздвинутыми ногами, со стянутыми штанами, разорванной футболкой.       Истерзанная. Оскверненная. По ее подбородку стекала чужая кровь, а на плече остались следы ее рвотных масс.       И хохотала.       Как юродивая.       Ее смех раздавался по лесу громким эхом. Она не видела происходящее, просто не могла. Главное, что ее тело оставили в покое. Хотя бы на время.       Джинни сделала несколько глубоких выдохов в перерывах между истерическим смехом. Чтобы почувствовать, что ее легкие продолжают работать, а это значит, что она все еще жива. И может продолжать бороться.       Когда к ней подошел какой-то из мужчин — она не видела, кто именно, ее глаза закрывали волосы, и с ее лба стекала кровь, — она зарычала, как бешеная самка, пытаясь защититься от этих грязных касаний.       Ничего не получилось.       Раз за разом она ощущала толчки.       Все ее попытки вырваться были обречены на полный провал, а ее нога горела адским пламенем. Но она не останавливалась пытаться. Даже когда чувствовала его тяжелое дыхание на себе, даже когда он входил в нее все глубже. Эти люди были не из тех, кому нужна была отзывчивая девушка.       Казалось, их возбуждали ее попытки вырваться гораздо сильнее — кроме Мэттью, которому она откусила руку. Что это были за животные, которых не оттолкнула ее травма, ее бешеные крики и проклятия? Даже тот факт, что она вся была в крови и рвоте, не смог заставить их прекратить ее мучения.       Она не знала, сколько это длилось. Но сил вырываться больше не было. Поэтому она откинула волосы со лба и смотрела в небо, которое с двух сторон плотно закрывали ветви густых деревьев.       По ее щекам стекали слезы, она широко распахнула пересохшие губы, а все ее тело сотрясалось от толчков мужчин, которые сменялись каждые несколько минут. Руки безвольно повисли, и теперь от нее прежней — живой и радостной — не осталось и следа.       Она смотрела прямо в небо, но в ее глазах не было покорности. Каждую секунду она извергала во Вселенную проклятие и гнев: безудержный и дикий, который разливался по ее венам. А когда Мэттью с омерзительной насмешкой стал возле нее и надавил на ногу, она не смогла сдержать крик.       Тогда они впервые услышали, как она кричит. Он вырывался из глубин ее существа. Им даже показалось, что это кричит не человек, а что-то другое.       Темное. Чудовищное. Готовое вырваться из ее груди и разорвать это на части. Но задержка оказалась секундной, и они продолжили измываться над ее телом.       Толчок за толчком. Они хватали ее за голову, а рыжие волосы падали на сочно-зеленую траву, как клеймо. И напоминание о том, что они сделали.       Пока она не обессилела настолько, что едва могла дышать, и даже когда тот тощий, который обвязал раненую руку рубашкой, резко схватил ее за ногу, выворачивая, была уже неспособна кричать.       И тогда она краем уха услышала это:       — Заканчивайте с ней.       Джинни поняла, что пришел ее конец. Она не могла даже закричать на них, не могла послать ни одного проклятия, хотя, видит Мерлин, в своей голове она раз за разом неудачно пыталась вызвать магию, которая обычно текла по ее жилам, заставляя всех вокруг съеживаться в страхе. Она прошла через войну, ее едва не убила Беллатрисса, но именно в эту секунду она отчетливо понимала, что это конец.       Воздух в лесу стал густым, спертым. Небо совсем почернело, а на нем выступили грозовые тучи, с каждой минутой сгущаясь сильнее. Ветви деревьев казались практически черными, и неумолимый ветер не прекращался.       Когда в ее тело вонзился клинок, она сдавленно выдохнула. На удивление всех, она не умоляла их остановиться. Потому что знала — это бесполезно.       Нет смысла просить о чем-то тех, в ком не осталось человечности. Если она и умрет сейчас, пусть даже оскверненная, она не потеряет свою гордость, которую эти жалкие людишки пытались в ней растоптать, убить всю личность, оставив только оболочку.       Мужчины вокруг замерли, глядя на Мэттью, который вонзил ржавый, потрепанный клинок в ее сердце. И, услышав ее хохот, у них по коже пробежали мурашки. Это было зловеще. Словно она не прощалась с ними, не пыталась выторговать жизнь.       Рука его дрогнула всего на секунду, и ей удалось прошептать, глядя вновь на темное небо, которое разразила молния. Сначала вдалеке, а потом и ближе к ним.       — Я приду за вами. За всеми вами.       Ее голос был хриплый, но полный обещания. Джинни не видела их лиц, но знала, что проникла в каждую прогнившую душу. Она посеяла в них страх и паранойю до конца жизни.       А в следующую секунду она почувствовала агонию: клинок вонзился в ее горло, она издала истошный хрип, пытаясь делать спасительные глотки воздуха. Ее глупое тело все еще пыталось сопротивляться смерти.       Они стояли, окружив девушку, и смотрели, как из нее уходит жизнь. Навечно. И это, к сожалению для них и к счастью для нее, не длилось долго. Ее тело пронзали судороги пару минут, после чего она застыла, продолжая глядеть в грозовую тучу.       И её навсегда поглотила тьма, а небо раскололось с оглушительным треском. На долю секунды лес замер, а затем его поглотил оглушающий грохот, и появилась молния.