Инструмент кризиса

Группа, как всегда, была незарегистрированная. Только начали спуск, и как раз тряхнуло. — Вот вечно найдутся желающие убиться пооригинальнее, — буркнула Сашка, быстрыми, привычными движениями натягивая плотные, химически стойкие перчатки. В глухом защитном костюме было жарко и душно. Она с тоской подумала, что будет, когда наденет противогаз. Воздух здесь уже пах не землёй, а чем-то металлическим и сладковато-тяжёлым. Ртуть. — Наши первый завал пробили, но за ним как раз крутой спуск, — Макс, уже экипированный, стоял рядом, проверяя карабины. Его голос под маской был приглушённым, но спокойным. Слишком спокойным. — Троих достали. Потом опять тряхнуло. Внизу двое тяжелых. Пацану руку раздробило, просто так не вытянешь, а девчонке того хуже — ноги завалило. И концентрация паров зашкаливает. Возможны повторные толчки. Ноги завалило... От этой мысли неприятно свело живот. Это могло означать что угодно — от множественных переломов и краш-синдрома до фактической ампутации. "Нет, пронесёт", — мысленно буркнула Сашка, привычно встряхнув тяжёлый рюкзак с медицинской укладкой. Её взгляд упал на дополнительный, поменьше, который Макс снял с себя и поставил у ног. — Что это? — На всякий. Сигнальный комплект. Тут "светлячок", — он ткнул пальцем в один из кармашков. — Если, не дай бог, новый обвал, а рация сядет... Ну, ты поняла. Стрельнёшь в ствол, чтоб мы услышали. И свет, если фонари кончатся. Сашка кивнула, не глядя. Мысль была здравая. Она привычным жестом остановила его попытку взять её рюкзак и сама подхватила оба. Её ноша. Её ответственность. Спуск в нижнюю штольню занял не больше трёх минут, но ощущение было, будто спускаешься в чрево давно мёртвого зверя. Стало заметно холоднее, и тишина была не природной, а гнетущей, давящей. В свете мощных аккумуляторных фонарей, прикреплённых к каскам, в воздухе висела не пыль, а нечто мелкое и серебристое, отражающее каждый луч. Парень — лет двадцати, сидел, привалившись к стене. Правая рука висела плетью, из разорванного рукава торчали обломки костей, неестественно белые на фоне тёмной крови и грязи. Он смотрел прямо перед собой, не моргая. Девушка лежала ближе к стене. Ниже колен её ноги были погребены под грудой обломков породы. Лицо цвета грязного воска, с заострившимися чертами. Глаза — два огромных тёмных пятна ужаса — метались от Сашки к Максу. — Что смотрите?! Вытащите меня! БОЛЬНО! У парня — открытый перелом, шок, кровопотеря. У девчонки — переломы обеих ног и неизвестно что с позвоночником. И эта сладковатая тяжесть в воздухе, проникающая даже сквозь фильтры. "Концентрация нарастает", — пронеслось в голове Сашки. — Макс, девушка, — коротко бросила она, опуская рюкзаки. Сама присела перед парнем. Повторные толчки. Работать быстро. Жгут — туго затянуть подмышкой. Чёрт, время не посмотреть. За спиной глухо застонала та, но Сашка заставила себя сосредоточиться. Шприц с обезболивающим — в мышцу. На обеззараживание нет времени. Марля, шина, прибинтовать к туловищу. Движения отточенные, почти бездумные. — Встать можешь? — Да... — голос звучал слабо, но обезболивающее делало своё дело. Он медленно, держась за стену, поднялся. — Ребята, один готов, — Сашка зажала кнопку на рации. Голос её был ровным, как линия на мониторе. — Макс упакует и поднимаем. Жгут наложила пять минут назад. — Приняли, ждём, — прошипела в ответ рация. — Как второй? — Пока никак. Работаем. Макс, шустрый и цепкий, как горная коза, уже был рядом со страховочной сбруей. — Плохо, — бросил он, оценивая завал одним взглядом. — Камни здоровые, нужна гидравлика. Но как тут с ней развернёшься... — Он ловко упаковал парня, пристегнул карабин. — Сейчас будем тебя поднимать. Это почти как канатка, только быстрее. Держись за трос здоровой рукой, ноги в коленях сгибай. Не волнуйся, просто виси. Понял? Парень кивнул, бросив последний испуганный взгляд на завал. — А Анька? Вы же её не бросите? — Не бросим, — твёрдо сказал Макс. Его глаза за стеклами противогаза встретились с взглядом Сашки. В них читалось одно: "Уходи тоже". Она покачала головой. Закончив разбираться с парнем, она успела оценить девушку и короткую работу Макса. Ниже колен — ничего не видно за камнями, но там почти наверняка месиво. Краш-синдром неминуем. Жгуты наложены, сухой лёд приложен. Всё, что можно сделать до освобождения, сделано. — Я за инструментом, — Макс уже цеплялся за трос. — Саш, поднимайся. Приказ. Умом она понимала, что он прав. Защитный костюм от ртути спасал, от падающих тонн породы — нет. Но бросить пострадавшую одну, в темноте, в этом металлическом аду... — Не могу. Ты же видишь, она не стабильна. — Голос Сашки был тихим, но в нём не было места для спора. Она кивнула на трос. — Давай. Торопись. Мотор лебёдки загудел наверху. Макс и парень исчезли в чёрном зеве штольни. Тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ани и тихим шипением её собственного противогаза, обрушилась на Сашку с новой силой. Она достала второй шприц. — Аня, — позвала она, опускаясь на колени. Голос её под маской прозвучал неестественно громко. — Аня, слышишь меня? Не отключайся. Давай говорить. Взгляд девушки был мутным, но в нём дрогнула искра сознания. — Мне страшно. И холодно. Я умру? — Нет, — отрезала Сашка. Время здесь текло иначе. Ей казалось, прошло уже полчаса, хотя Макс только что скрылся. — Сейчас вернётся мой коллега, он поднимет камни, и мы тебя достанем. Всё будет хорошо. Ты откуда? — Из Барнаула... учусь на переводчика, — губы девушки с трудом шевельнулись. Обезболивающее начинало действовать, ужас в глазах немного отступил. — Здорово, — Сашка улыбнулась, зная, что под маской улыбку не видно. — А я из Москвы. Месяц назад при... Гул. Низкий, басовитый, будто лопнула струна на гигантском контрабасе. Сашка на секунду решила, что это в ушах. Но по тому, как глаза Ани снова округлились, наполнившись чистым, немым ужасом, поняла — нет. Гул сменился рёвом. Не сверху, а снизу. Будто сама земля, на которую она упёрлась ладонями, вздохнула и рванулась вверх. Пол дёрнулся, резко, с таким безумным усилием, что Сашку оторвало от земли и швырнуло к стене. Фонарь на каске заплясал сумасшедшим лучом, выхватывая из тьмы кошмар: трещины, расходящиеся по своду паутиной; крепь, скрипящая и гнущаяся, как спички; каменную пыль, вырывающуюся из каждой поры штольни, превращая воздух в густое, удушающее молоко. Она не слышала своего крика. Его съел грохот — адская симфония скрежета камня, воя рвущегося металла и рёва самой планеты. Инстинкт прижал её к холодному, бьющемуся в конвульсиях полу. Её мир сузился до размеров собственного тела. Единственная мысль, отбивающая такт бешеным ударам сердца: "ДЕРЖИСЬ. ПЕРЕЖДИ. БЫТЬ МЕНЬШЕ." Последним усилием воли она рванулась обратно к Ане, накрыла её собой. Рука вцепилась в ремень рюкзака, в тот самый, где лежал "светлячок" Макса. "Если рация сядет... чтоб мы услышали..." Тишина. Она наступила внезапно, как обвал. Грохот ушёл вглубь, оставив после себя звенящую, оглушительную пустоту. Тело ломило, в ушах назойливо пел комар. Сашка медленно, через боль, подняла голову. Пыль оседала, как снег после бури. Её взгляд нашёл Аню. Бледное лицо, распахнутые глаза. Жива. Она хрипло выдохнула — и в тот же миг сверху затрещало, загрохотало. Сашка вскинула голову. В мерцающем свете уцелевшего фонаря она увидела — не услышала, а именно увидела, как потолок над ней вздымается и огромная, тёмная глыба отделяется от свода. Инстинкт. Не броска, а защиты. Она рванулась не к карману с фальшфейером, а к Ане, всем телом накрывая девушку, прижимаясь к холодным камням, вжимая голову в плечи. Левая рука вцепилась в ремень своего рюкзака с медикаментами — не отпускать. Правая — обхватила Аню за плечо. Мысли не было. Была только мышечная память тренировок: "УКРЫТИЕ. ГОЛОВА ВЖАТА. ЖДАТЬ УДАРА. НЕ ШЕВЕЛИТЬСЯ." Она не увидела падения камня. Она услышала его — нарастающий, всепоглощающий рёв, заполнивший собой вселенную. И в самый последний миг, прямо над самым ухом, ей почудился невероятно громкий, чистый звук — будто лопнула гигантская струна. Или разорвалась сама ткань реальности. Удар. Но не камня. Разрыва. Мир не обрушился сверху. Он провалился у неё под ногами и со всех сторон. Не в темноту, а в немое, холодное, фосфоресцирующее зелёное сияние, пронизанное серебряными нитями. Не было боли. Не было веса. Было только ощущение немыслимо быстрого, беззвучного падения сквозь абсолютную пустоту. И её пальцы, судорожно вцепившиеся в ремень рюкзака и в куртку Ани. Потом — не стало ничего.