Сны, что нам не дожить до весны...

Густые ресницы разорвутся обнажая зелёную радужку. Сонно проморгавшись, Кира заметила, что она не в своей комнате – на стене, к который она была повернута, были не те обои. Пристав на локтях ведьма осмотрелась – на стуле брюки и рубашка Киврина. Но самого Ивана не было в комнате. Она направилась на кухню – там его не было. Лишь на столе стаканы с недопитым коньяком и корки лимонов. Скривилась, мысленно подсчитывая сколько она вчера выпила. Заглянула на балкон – и там не оказалось мужчины с сигаретой в зубах, который бы нежно глянул на неё, от чего захотелось бы подойти и прижаться к нему. Она нервно осмотрелась и пошла в сторону ванной. Прислонилась ушком к двери –звуков воды не услышала. Дверь скрипнула, открывая милейшую картину : Иван, одетый в халат, лежал в ванне, которая была устелена старой подушкой и колючим пледом. Кира подошла ближе – он мирно посапывал, подперев рукой щеку. Ей хотелось его разбудить, но она боялась к нему прикоснуться. Глаза метнулись к ручному «дождику». Руки быстро схватили его и крутнули краник – прямо из него на Киврина полилась холодная вода. Мужчина тут же вскрикнул и подскочил. Ведьма громко засмеялась, выключая воду. – Кира! Так и до инфаркта не далеко! – Иван, испуганный, пытался отдышаться, растерянно смотря на неё. – И Вам доброе утро, Иван Степанович. – А Вы меня всегда так будить будете? Кира, восприняв вопрос очень правильно, лишь фыркнула и изогнула бровь. Выходя из ванной комнаты, она кинула умытому Киврину приказным тоном : – Вставайте. У нас лекция лесных через 20 минут.

***

Утро для Киврина было тягучим, глаза слипались и хотелось вернуться в неудобную ванную – на мягкую подушечку. Сонно перебирая ногами, он плелся за Кирой следом. Та казалась очень уж оживленной после вчерашних посиделок. Словом, о вчерашнем Иван и не знал что думать – молиться, чтобы Кира не помнила о своей выходке или всё же надеяться, что это что-то значило. Ведьма в свою очередь широким шагом – в её то юбке и на шпильках! – направлялась к большой теплице, что была словно купол посреди институтского парка. Киврин то и дело, что бросал на неё ожидающий чего-то взгляд. Правда не помнит или для Шемаханских это будничное дело – сидеть изрядно подвыпившей на коленях у временщика-очкарика? Пока Кира поздоровалась со всеми знакомыми, Киврин начинал уже мирно посапывать на скамейке, пока его плечо не огрели звонким ударом – тут же подпрыгнул и заметался взглядом. – Иван, что же ты, не спалось ночью? Перед ним стоял Беляев с довольной улыбочкой. От мужчины веяло стойким запахом алкоголя, что обычно бывает наутро после гуляний. Ещё бы, соседний корпус общежития каждый вечер гудел громкими песнями. – А ты то посмотрю больно бодрый. – Иван Степанович изучающе осмотрел друга Тимофей Филипович задорно расспрашивал друга, все покидывая взгляд на молодую ведьму, что здоровалась с коллегами. Его глаза хитро сузились тонкими складками. Все то он понимал от чего временщик ходит с наследницей Шемаханской Царицы спаянным дуэтом. Но поскольку он видел, как зелёные глаза все поглядывают на Киврина, то сомнений у него не осталось. Пока Беляев не отстал, Киврин не нашел куда определить свой взгляд лучше чем как на ногах Киры – она была на тонких шпильках, что явно неприятно покалывали пятку. Зачем она носит такие неудобные туфли! Хотелось снять с неё эту ужасную обувь и поднять на руки. Иван Степанович дёрнул головой, пытаясь избавиться от этого навождения. Его взгляд прошёлся снизу-вверх по Кире. Она стояла такая красивая – по ногам плавно спускается серая юбка из кашемира, тонкие пальцы просачываются сквозь прозрачную ткань длинных рукавов, а в ушах зелёные серьги, что блещут на пару с глазами такого же цвета, – от этой картины хотелось лишь аккуратно притянуть к себе и поцеловать в эти нежно розовые губы. Навождение никак не уходило. Пока Беляев звонко не ударил его по плечу, уходя и хитро посмеиваясь. А она стояла так красива...

***

Киврин проснулся в холодном поту. Один в постели. Стены его квартиры как будто давили. Сквозь тонкие занавески просачывается утренний свет. Нужно идти на работу. Надевать тяжёлые зимние брюки. Свитер неприятно колол горло, как не выходящий наружу комок крика. В подъезде слабо горит лампа. За холодной дверью подъезда тёмное утро. Кучугуры снега. Ноги уверенно идут по знакомому маршруту. Табличка «Научно-исследовательский институт Чародейства и Волшебства». В институте бегают молодые лаборантки. Улыбаются, здороваются. Киврин проходит через длинные коридоры сквозь стены. Только в свой кабинет зайдёт через дверь.

***

Иван Степанович опустил голову на сложенные на столе руки. Часы ровно тикали. За дверью послышалось шуршание. Будто кто-то переминается с ноги на ногу перед тем как войти. Уверенно постучали. – Да-да? – Киврин тут же встрепенулся, придавая лицу живой вид. – Иван Степанович...– Дверь отворилась и зашёл Варфоломей Пелагеевич – директор НУиНу. – Добрый день... – Здравствуйте... Туманцев прошёл в кабинет и присел на стул напротив. – Ваня...ты как-той сам не свой. Случилось что? Иван Степанович неуверенно опустил пустой взгляд. – Все в порядке, Варфоломей Пелагеевич. – А этого не вижу! – Не выдержав, директор ударил по столу. – Как приехал из Светозорска – так сам не свой стал. Киврин молчал. Не намеревался что-то сказать. Он даже не знал что говорить...сам не знал от чего такие перемены. Лишь догадывался... – Вань...– Туманцев смягчился. Иван было ему как сын, которого у него никогда не было – когда-то у Варфоломей Пелагеевича была дочь, но та...покончила с собой. Он все винил себя, что не уберёг, не заметил как она исхудала, как личико на солнце начало светиться. А потом её и не стало...– Ты совсем изменился. Я тебя не узнаю. – Варфоломей Пелагеевич, я...Вы не переживайте за меня. Кризис наверное. – Кризис...– Буркнул Туманцев. Донимать Киврина расспросами было без надобности. Он был упрям, как осел. Никогда не скажет где болит, как болит. Варфоломей Пелагеевич попрощался с ним и пошёл к себе. Рука Ивана устало снимет очки. По щеке течёт тонкая соленая струя, спускаясь по лицу к губам. Хочется её вытереть, стереть этот позор с лица. Но не получается. Течёт вторая. Нельзя плакать. От чего? Ничего ведь не случилось...

***

На улице прохладный майский вечер. Рядом шелестят деревья и камыши. Она сидит напротив. Такая рыжая, такая лучезарная. Она так ему улыбается...будто светится солнце. Садящиеся солнце играет с её кудрями, будто с огнем. Сидит так близко, так рядом. Его губы неуверенно дрогнут вперёд, к её улыбке. Не встретив сопротивления, лягут на её губы. Так сладко, так хорошо. Хочется растаять. Поцелуй становится жарче, напористее. Её язык, сладкий от вишни, которую она только что ела, ворвётся в его рот. Мужская рука ляжет на мягкую кожу. Но она вдруг отстраниться. Перепуганные глаза, опухшие губы. – Извините...– голос будто эхом в голове. Тонкие ноги поднимут хрупкую фигуру и понесут её прочь. А он смотрит, как прибитый к месту и совершенно ничего не понимает... Этот кошмар будет мучить его месяцами. Будет приходить только ночью, когда он так мирно спит, когда так нужно выспаться, когда так нужно быть собранным. А утром все сыпется...