Non est temeritas

      

Ибо воля Божия есть освящение ваше,

Чтобы вы воздерживались от блуда;

Чтобы каждый из вас умел соблюдать свой сосуд

В святости и чести, а не в страсти и похоти,

Как и язычники, не знающие Бога.

             – ...Благословен Ты, Господи, Боже вселенной, ибо от щедрости Твоей мы получили хлеб – плод земли и трудов рук человеческих, – который приносим Тебе и который станет для нас Хлебом жизни. Благословен Ты, Господи, Боже вселенной, ибо от щедрости Твоей мы получили вино – плод лозы и трудов рук человеческих, – которое приносим Тебе и которое станет для нас питием духовным...              Тихий монотонный голос пастыря возносился унылой молитвенной песнью к высоким сводчатым потолкам старинного храмового здания и рассеивался в его величественных, обрамленных тонкими резными колоннами стенах. Преклонив колени и сложив руки перед собой, немногочисленные прихожане церкви беззвучно шевелили губами, повторяя вслед за отцом Винсентом напитанные божественной силой слова: кто-то с искренней верой в сердце, кто-то по привычке и доброй традиции, а кто-то просто на автомате, стараясь не отставать от других. Молодой, но серьезный и уважаемый священник, занявший место недавно отошедшего в мир иной отца Карла, быстро полюбился пастве и своим чарующим мягким голосом и приветливой располагающей внешностью быстро привлекал все новых и новых последователей, что в его миролюбивом всепрощающем лице жаждали обрести покой, смирение, благодать и, конечно, пресловутое искупление от всех земных страстей и пороков.              Впрочем, храм Пресвятого Сердца Иисуса на улице Чамвон-но в Сеуле хоть и являлся одним из самых известных священных мест, обилием прихожан никогда не хвастал. Хаотично разбросанные по разным конфессиям от христианства до шаманизма корейцы не слишком разбирались в тонкостях посвящения себя Богу, а потому выбирали то его направление и вероучение, к которым тяготела душа или же традиционно склоняли родители.              «Веры у сегодняшних людей поубавилось; только и знают, что чревоугодничать, прелюбодействовать да воровать!» – ворчала ныне покойная бабушка семейства Ким, женщина хоть и религиозная, но не набожная. Именно она привила внучке Минджон привычку ходить вместе с нею в храм и посещать католические воскресные мессы, славя Творца, Пресвятую Деву Марию и данное Ими всеобщее благо жизни на Земле, а в особые дни даже совершая обряды исповеди и причащения. И хотя Минджон исправно следовала всем установленным духовным канонам и правилам, она честно не понимала, за что должна просить прощения у Христа. За свою недолгую двадцатичетырехлетнюю жизнь она согрешила разве что только тем, что однажды стащила у старшего брата новый велосипед, чтобы прокатиться по улице с утра пораньше, пока он спал, да получила несколько двоек в школе, когда из-за высокой учебной нагрузки элементарно не успела подготовиться к урокам должным образом.              Тихая, кроткая и покладистая Ким Минджон не убила, не растлила, не украла, не предала никого – о каком грехе и раскаянии здесь может идти речь? Для нее даже банальная ложь во спасение была недопустима, грозясь разрушить зыбкое, выстроенное по крупицам доверие, а уж о более серьезных проступках, за которые ее бы сожрала не столько кара небесная, сколько собственная совесть, и говорить не стоило.              Стоя коленями на специальном выступе у впереди стоящей лавки, Минджон приоткрыла глаза и огляделась. Освященный роскошным паникадилом и небольшими напольными канделябрами храм был погружен в таинственный полумрак и особую атмосферу святости и единства. В месте, где проложена граница между повседневностью и вечностью, где время замедлялось, а душа сосредотачивалась на внутреннем мире, впуская в себя божественный глас и свет, все казалось совсем другим: возвышенным, неземным, чистым. Царственные мраморные колонны главного нефа простирались высоко вверх, упираясь в края сложных арочных переходов с замысловатой лепниной и росписью, изображающей библейские сюжеты и образы. Отстроенный в лучших традициях классической готики, этот дом божий поражал своим величием и антуражем: богатые архитектурные наборы из четырнадцати барельефов, размещенные по всему периметру, связывали четырнадцать ключевых событий страстей Иисуса Христа; высокие своды и арки символизировали соединение человеческого бытия с божественным, подчеркивая величие Бога и смирение перед Ним, а цветные оконные витражи превращали дневной свет в самые настоящие евангельские притчи, в цветных стеклянных кусочках мозаики отождествляя главные христианские знаки: красные – кровь Христову, синие – Небесное царство, золотые – священное вечное сияние.              Два ряда длинных отполированных деревянных скамеек для молящихся шли по обе стороны основного зала, а у противоположной алтарю стены с огромной статуей распятого Христа по центру возвышался солидный многоуровневый оргáн. Концерты органной музыки всегда собирали множество восторженных слушателей, даже не являющихся прихожанами церкви, и во время его сложного, чарующего, поистине эмоционального звучания помещение наполнялось особой чувственностью, сплоченностью, духовностью и глубиной.              Помимо основной богослужебной деятельности сеульский храм Пресвятого Сердца Иисуса занимался и социальными вопросами. С 2002 года на его территории действовал центр гуманитарной помощи, детская церковная школа, богадельня и даже дом-приют для сирот, которых нечестивые и безответственные матери оставляли в ночь на пороге церкви, преступно не желая тянуть народившихся без брака и без любви чад самим. Приход насчитывал всего девять монахинь, которые совместными усилиями вели хозяйство и помогали нуждающимся, а с легкой руки отца Винсента в последнее время им успешно удавалось не только справляться собственными силами, но и получать финансовую и правовую поддержку от Министерства по вопросам гендерного равенства и семей.              В целом, церковь ничем не отличалась от сотен других святых мест, являясь местным центром духовной силы и притяжения, и Минджон, раз за разом приходя сюда, ощущала должное умиротворение, спокойствие, внутреннюю тишину и комфорт.              Особенно когда замечала в ее тоскливых, пропитанных духом непостижимой вечности и светлой скорби стенах Ее. Живой источник радости и благодати, земной серафим и главный стимул посещения Ким здешней обители. Преклонив голову и колени, облаченная в черное монашеское одеяние девушка с верой в сердце и светом в душе шептала из первого ряда вслед за отцом Винсентом слова молитвы, отчего Минджон, на миг забыв повторять их сама, завороженно уставилась на ее пухлые, матовые, безмолвно двигающиеся в сакральном акте славословия губы.              – Избави нас, Господи, от всякого зла, даруй милостиво мир во дни наши, чтобы силою милосердия Твоего мы были свободны от греха и ограждены от всякого смятения, ожидая исполнения блаженного упования и пришествия Спасителя нашего Иисуса Христа. Ибо Твое есть царство, Твоя есть сила и слава Твоя во веки и навсегда...              Монахиня открыла глаза и подняла покрытую велоном голову, будто почувствовав на себе чей-то взгляд. Минджон вздрогнула, но не отвернулась, надеясь, что девушка обернется и заметит ее, но та, некстати отвлеченная посторонним фактором, тут же вернулась к молитве, крепче сжав вместе руки и пуще прежнего принявшись воздавать хвалу Небесам.              Как бы Минджон хотела, чтобы та была так же ревностно и неистово сосредоточена прямо сейчас на ней. И желательно не только в визуальном плане.              Сестра Катарина была старшей из девяти служащих монахинь храма Пресвятого Сердца, старостой храмового прихода и главной помощницей отца Винсента, на которую он возлагал все церковное управление на время своих частых командировок и отъездов. Юная, женственная, смиренная, как агнец божий, Катарина в миру носила имя Ю Джимин и происходила из знатной семьи священника и учительницы истории церкви. С раннего детства обреченная пребывать в вере девушка жила с Богом в сердце и беспрестанными молитвами на устах, денно и нощно молясь о здравии всех живущих и упокоении усопших, и украдкой наблюдающая за ней во время своих визитов Минджон честно не понимала, почему это удивительное, красивейшее, похожее на греческую богиню создание вынуждено проводить лучшие годы жизни в этих тоскливых, давящих, увитых сплошными запретами и страхом непослушания стенах. Пока ее ровесники гуляли, веселились, целовались и занимались сексом, Катарина чистила подсвечники, мыла полы, кормила бедных, лечила больных и ежеминутно находилась если не словами, то мыслями в неустанных мольбах, на которых был выстроен абсолютно каждый ее, полный безропотного смирения и богобоязни, день.              Они познакомились случайно во время одного из приходов Ким в храм, когда она вместе с бабушкой надумала совершить таинство причащения. Церемонию проводил тогда еще отец Карл, а Катарина стояла рядом и держала в руках освященный хлеб и сосуд с вином, которыми они окормляли покаявшихся и исповедовавшихся прихожан. Одного-единственного взгляда на нее, хрупкую и безвольную, олицетворявшую все тяготы и заботы строгого монашеского бытия, оказалось достаточно, чтобы на душу Минджон лег новый, по-настоящему тяжкий грех, и она мигом забыла, ради чего туда пришла. Скромная молчаливая брюнетка с крошечной родинкой под нижней губой и светом, исходящим, казалось, из самых недр души, завладела ее сознанием, вероломно вытеснив из него Всевышнего и оставив лишь чистое искреннее восхищение простой смертной, что беззаветно служила Ему, ничего не прося взамен и не зная большей радости, чем преклонить колени перед Его искаженным мученическими страданиями ликом.              В тот первый и судьбоносный день Катарина лишь пару раз пересеклась с ней взглядом, мгновенно уловив в незнакомой темноволосой девушке отнюдь не общий божественный интерес, но Минджон знала и чувствовала, что та заметила ее. Увидела, как дрогнули пышные чужие ресницы, поджались нетронутые тенью блеска или помады уста и быстро-быстро опустился шоколадно-кофейный взор, будто устыдившийся даже мимолетного разглядывания новенькой. Приняв из рук священника ранее находящиеся у монахини хлеб и вино, Ким с тихим благоговением их съела, думая не о святом, избавляющем от всего плохого и злого причастии, а о мягкости и теплоте бледных и худых пальцев, выглядывающих из-под длинного рукава совершенно не идущей этой утонченной молодой особе рясы. Вопреки накрывшему ее чувству стыда Ким была почти уверена, что под черной и неприметной робой той скрывается восхитительная женственная фигура, сама без малого достойная поклонения, а за эти манящие природным объемом и формой губы можно было легко нарушить всякий запрет и сгинуть в объятиях порока, всего лишь только мечтая о поцелуе их.              «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем» – сказано в Евангелии, а прелюбодеяние, как известно, грех. Пусть и для состоящих в браке, но все же. Но разве грешно восхищаться другим человеком, обожать и желать его? Разве грешно делать для него благо? Почему влюбленная пара на улице – это норма, якобы приемлемая Христом, а взгляд на женщину, особенно другой женщиной, – вопиющее сладострастие и блуд? Кто определил эти глупые различия и границы, когда все люди по своей сути равны, созданные и возлюбленные тем самым Богом? Минджон не видела и не признавала в своем интересе к Катарине ничего предосудительного и ужасного, ведь эта девушка, этот замаскированный под обыкновенного человека ангел в рясе, была одним из самых прекрасных созданий из всех, что ей когда-либо доводилось встречать, и Ким честно не понимала, почему должна стыдиться своего внимания к ней, которое и так едва доводилось уделять по жалким, практически незаметным крупицам.              Их немое боязливое общение, ограничивающееся лишь короткими зрительными контактами и редкими полуулыбками до и после проповеди, стало тем заветным катализатором, который раз за разом гнал Ким Минджон в храм, и с тех пор каждая воскресная месса превратилась для страдающей сердцем и душой девушки в своего рода грех и соблазн. Потому что все последние месяцы она посещала его не для того, чтобы почтить Бога и воздать ему великую людскую хвалу при том, что, по сути, в него даже не верила, а чтоб увидеть ее. Зацепить взгляд карих бездонных глаз, поймать кроткую сдержанную улыбку, никогда не показывающую безупречных белых зубов, и мысленно сжать в ладонях тонкие девичьи пальцы с четками.              Ведь только таким образом она была способна хоть иногда пересекаться с ней, кляня жестокую судьбу и несчастные, похожие на тюрьму стены, из которых Ким при всем желании никогда бы не смогла ее вызволить.              – Господь с вами и с духом вашим. Да благословит вас Всемогущий Бог – Отец и Сын и дух Святой! – завершил долгое пятничное святословие отец Винсент и, закрыв старинное потрепанное Евангелие, перекрестил двумя перстами собравшихся. – Идите с миром Христовым и возблагодарите Его за все, что Он вам дает!       – Аминь! – промолвили в заключение прихожане и встали, чтобы поблагодарить Всевышнего и осенить себя крестным знамением, с почтением глядя на распятого ради них и всего человечества на алтаре Христа.              Минджон, находящаяся поодаль, но прекрасно видящая весь зал, поднялась вместе со всеми и машинально перекрестилась напоследок пятью пальцами, символизирующими пять ран, нанесенных Иисусу во время распятия. Увлеченные выхваченным из толпы образом, ее мысли пребывали совсем не здесь, – не в Христе или Его подвиге, – а витали в самом первому ряду, где с сестрой Катариной заговорила другая послушница, сестра Жизель, тихонько нашептывая ей что-то на ухо. После проповеди монахини обычно убирались, приводили в порядок зал, а после расходились по своим кельям, чтобы прочитать вечерний молебен и отойти ко сну. Дом причта с жилыми кельями примыкал коротким крытым переходом непосредственно к самому зданию церкви, но иногда сестры молились вместе, стоя на коленях у алтаря и читая ежедневный молитвенник.              Не спеша покидать следом за паствой зал, Минджон сделала вид, что роется в своей сумке, сама украдкой следя тем временем за Катариной. Она надеялась, что наперсницы той уйдут, оставив девушку одну и предоставив Ким минутку, чтобы подойти и заговорить с ней, а в идеале еще и спросить номер телефона. Однако по окончании разговора монахини вместе со старшей как ни в чем не бывало двинулись к служебному выходу, намереваясь покинуть молельный зал, и Минджон обреченно встала, с болью глядя вслед удаляющейся от нее девушке.              Снова она уходит, не дав ей слова сказать, не дав даже подойти поздороваться, пребывая в вечной погоне за тем, кто не видел и не слышал ее и чьи надуманные псевдорелигиозные постулаты разжигали все бóльшую неприязнь и неприятие в жаждущей свободы и независимости душе.               Краем глаза заметив постороннего, Катарина лишь на мгновение растерянно обернулась к застывшей в дальнем ряду брюнетке и тут же была уведена под руки беспрестанно что-то нашептывающими ей в оба уха соратницами.              И тогда Ким решилась. Собрала всю свою далеко не божественную и не благословенную волю в кулак и рискнула сделать, быть может, одну из самых глупых и безрассудных вещей в своей жизни, которая наверняка ни разу не стоила того.              Дождавшись, пока священнослужительницы скроются из виду, Минджон огляделась по сторонам. Помещение храма опустело, погрузившись в скупое угнетающее безмолвие, и лишь длинные косые тени от зажженных свечей плясали на его мраморных серых стенах, придавая ему гротескный, пугающий и даже зловещий вид. За благополучным неимением свидетелей девушка пересекла зал и воровато скользнула через приоткрытую двойную дверь, за которой минуту назад исчезли монахини, – как раз вовремя, чтоб заметить их скрывающиеся за поворотом в конце узкого, слабо освещенного коридора спины. Они направлялись в кельи, готовясь завершить еще один богослужебный день, и для Минджон это был последний шанс застать сестру Катарину одну и украсть хотя бы минутку ее драгоценного времени.              Служебный коридор вывел ее к наземному переходу в соседнее здание, по которому девушка украдкой прошла, следуя за звучащими впереди голосами. Она не знала, пойдет ли Катарина сразу к себе или задержится в общих покоях, но в любом случае решила ждать, сколько потребуется, учитывая, что она так и так уже пришла. Если кто-нибудь помимо нее заметит ее здесь, вход в храм ей может быть закрыт навсегда, да и сама Катарина навряд ли будет рада видеть подозрительную, преследующую ее мирянку в своей личной келье.              Отвлекшись на гудящие в голове мысли, Минджон не заметила, как голоса монахинь стихли. Поднявшись по лестнице на второй этаж причтового дома, они разошлись каждая по своим комнатам, и девушка едва успела распознать среди одинаковых силуэтов Катарину, двинувшуюся к самой дальней в конце коридора двери. Скрипнули старые деревянные створки, щелкнули металлические замки, и дом служителей церкви погрузился в блаженную тишину, нарушаемую лишь стрекотом цикад да далеким пением ночных птиц снаружи.              Вне себя от волнения и страха Минджон застыла у заветной двери. Была не была. Если Катарина ее прогонит, она уйдет без единого лишнего слова и возмущения. Тем более когда даже сама не знала, за чем конкретно пришла. Вмиг ослабленная и вспотевшая рука дрожала, когда она неуверенно трижды постучалась и мысленно перекрестилась в надежде, что Катарина не станет злиться и впустит ее.              За дверью раздались шаги, а затем тяжелая дубовая дверь приоткрылась, и пара огромных карих глаз с нескрываемым изумлением уставилась на незваную гостью в темных джинсах и ветровке, беспокойно переминающуюся с ноги на ногу и выглядящую так, словно уронила свой телефон к ней на подоконник.              – Эм... привет? – Ким неловко улыбнулась, пожалев, что у нее не было с собой какого-нибудь подарка для Катарины – так, чисто символически. Хоть брелока, хоть мягкой игрушки, хоть даже обычного календарика. – Прости, что поздно, но…              – Служба уже закончилась, – тихо, но твердо перебила ее монахиня. – Вам нельзя находиться здесь.              Кто бы сомневался, что она будет не рада ее видеть. А Минджон, наивная, еще на что-то рассчитывала, думая, что сможет с ней пообщаться. Они из разных миров, разных сословий, разного всего, и разбалованной достатком и свободой действий Минджон никогда не понять, каково было жить в вечном посту, запретах, ограничениях и не иметь в своей жизни ничего, кроме молитвенника, креста, рясы да бесконечных обязанностей при строгом монастырском дворе.              – Да, я знаю, но я пришла, потому что... Впрочем, ладно, неважно. Прошу прощения за беспокойство.              Она развернулась, чтобы уйти, чувствуя себя полной идиоткой, вломившейся в святую святых, где ей не было и не могло быть места. Однако Катарина неожиданно остановила ее на полпути, легонько коснувшись ее локтя и потянув за рукав черной кожаной куртки.              – Вы что-то хотели? – уже мягче уточнила она, продолжая соблюдать вежливую дистанцию и строгую форму обращения. В ее мелодичном девичьем тембре сквозили любопытные нотки, и Ким, ощутив слабый проблеск надежды, повернулась и виновато повела плечами.              – Я хотела пообщаться, – честно призналась она, утопая в широко раскрытых глазах, в которых отражались огоньки горящих за окном фонарей. – Меня зовут Ким Минджон, и я прихожанка вашего храма.              Минджон не ждала, что ее имя о чем-то скажет священнослужительнице, как и факт ее непременного посещения воскресных месс наряду с прочими верующими, но сочла нужным без утайки сказать все, как есть. Ведь обман был одной из тех вещей, которых она всеми силами избегала, а лгать такой светлой и добродушной девушке подавно не имела ни малейших намерений. К ее изумлению, сестра Катарина отвесила ей поклон и, оглядев пустой коридор, отворила дверь шире, приглашая Минджон войти. Скорее всего, она подумала, что непутевой посетительнице понадобились пояснения на тему прочитанной отцом Винсентом проповеди, и неподготовленная к диалогу Ким лишь в последний миг обнаружила, что знать не знает, о чем им предстоит говорить.              Она вошла в ее скромную, маленькую, освещенную одной-единственной церковной свечой обитель. Из мебели здесь был только письменный стол с книгами и иконами, низкая кушетка-кровать, заправленная простеньким шерстяным покрывалом, платяной шкафчик да большой, деревянный, прибитый к выкрашенной белилами стене крест. Никаких удобств и излишеств, никаких предметов роскоши и комфорта. По всей видимости, здесь даже уборная с душевой располагались в другом, общем для всех, месте, а еще Минджон обратила внимание на отсутствие у сестер мобильных телефонов, очевидно, отвлекающих их высокие просветленные умы от молитвы и лицезрения взывающего к ним буквально отовсюду Христа.              Полная морально-физическая аскеза, в которой она каждый раз с болью и содроганием представляла девушку по имени Ю Джимин.              Катарина прошла к своему столу, где она, судя по всему, читала и обратилась к заинтересованно оглядывающей ее невзрачное монашеское жилище брюнетке:              – Я часто вижу тебя на службах. Так здорово, что наряду со взрослыми людьми молодежь тоже ходит на проповеди. Это важно и нужно каждому. Наш Бог мудр и милостив, и он живет в сердце любого из нас. Стоит лишь только впустить Его.              Минджон кивнула, польщенная быстрым переходом на «ты» и украдкой посматривая в сторону бережно держащей в руках Святое Евангелие девушки. Настоящий ангел, спустившийся с небес, чтобы дарить людям свет, радость, любовь и доброту и которого не иначе как по Божьему благословению ей довелось встретить однажды в этом храме. И хоть говорить сейчас Ким хотелось совсем не о Боге и не о религиозных вопросах вообще, она почтительно решила поддержать беседу, надеясь таким образом расположить сестру Катарину к себе и побольше узнать о ней не только как о монахине, но и как об обычном человеке тоже.              – Любовь к церкви мне привила моя бабушка Ким Миён, – в свою очередь сообщила она, впрочем, не уверенная, что церковной старосте было жизненно важно знать это. – Она с детства водила меня на службы и, хоть и без фанатизма, настаивала на том, чтобы я тоже чтила Христа.              – И я вижу, наставления бабушки даром не прошли, – с улыбкой отметила Катарина и, отложив книгу, наконец повернулась к гостье. – Насколько я знаю, ее уже нет в живых, но ты до сих пор приходишь сюда и исправно молишься так же, как было тогда при ней.              Ким помолчала, с грустью вспомнив теплую бабушкину улыбку и ее колкие и смешные реплики насчет распущенной молодежи и испорченных современных нравов. Строгая и консервативная Ким Миён знать не знала и даже не подозревала о том, что ее праведная на вид внучка сама далека от церковных канонов и понятий о нравственности и морали, будучи представительницей нетрадиционных сексуальных меньшинств, и Минджон, боясь травмировать ее без того слабую нервную систему и нестабильный сердечный аппарат, так и не решилась посвятить ее в свою тайну, о которой до сих пор были не в курсе даже ее родители.              Просто потому, что всегда знала: это станет началом конца.              – К сожалению, Миён покинула нас три месяца тому назад, – с прискорбием подтвердила она и несколько раз моргнула, сгоняя с глаз начавшую заволакивать их противную соленую пелену. – Третья степень ишемического инсульта. У нее не было шансов. Бабушка невероятно много сделала для меня, очень многому научила, и я всегда буду с благодарностью вспоминать о ней и стараться сохранить все те лучшие качества, что она во мне вырастила. Если бы не она, даже не знаю, как сложилась бы моя жизнь и каким человеком я бы в итоге стала.              – Мне очень жаль это слышать, – внимательно слушающая невеселую историю новой знакомой Катарина перекрестилась и, сложив вместе руки, беззвучно шепнула какую-то молитву себе под нос. – Упокой, Господь, ее душу. Но ты огромная молодец, что продолжаешь ваше общее семейное дело и приходишь сюда молиться на благо нее и ее памяти, Ким Минджон.              Брюнетка замялась, ощущая рвущуюся изнутри потребность признаться Катарине во всем и перестать изображать из себя набожную христианку, которой по факту девушка никогда не являлась. Одной из ее положительных и вместе с тем негативных черт была излишняя честность, зачастую оборачивающая ситуацию против нее, но сейчас, стоя посреди залитой тусклым свечным светом келье напротив той, в чьих глазах отражалось бесконечное понимание и сочувствие, Минджон знала, что не вынесет эту пытку уклонением и враньем, скрывающими ее настоящую от Катарины и от себя самой.              Тем более когда шанс раскрыть карты у нее мог быть всего один.              – По правде сказать… я уже давно прихожу сюда совсем не за этим, – одними губами произнесла она и обнаружила, как старшая монахиня чуть-чуть подалась вперед, чтобы лучше ее расслышать.              – Нет? Разве можно являться в храм за чем-то еще, кроме как не ради Христа? – изумленно вопросила она, и Минджон умилилась ее очаровательной, простодушной, почти что детской наивности, в которой Катарина жила, как в прочном уютном домике, думая, что защищена и укрыта от всякого зла.              – Можно. Например… ради тебя.              На какое-то время в келье воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь слабым потрескиванием пламени свечи да едва различимым дыханием двух девушек. Вмиг возникшее напряжение между ними сделалось настолько плотным, что спустя минуту его можно было резать ножом, и Минджон быстро пожалела о том, что сказала это. Потрясенная озвученным откровением Катарина лишь немо открывала и закрывала рот, во все глаза глядя на брюнетку, что, казалось, сошла с ума, не только осмелившись прийти к ней поздним вечером в ее келью, но еще и говорящую при этом совершенно немыслимые и неприемлемые в понимании представителя духовенства вещи.              Откровенно языческие и идолопоклонские, за которые прежде суровая и радикальная церковь могла сжечь дотла на костре.              – Ради меня? – только и смогла повторить она, безусловно, слыша подобное самоотверженное заявление впервые в жизни. Казалось, она откровенно не верила Ким, будучи сама беззаветно преданной другому, и ко всему прочему ее отречению Минджон сомневалась, что эту девушку вообще хоть кто-нибудь и когда-нибудь по-настоящему любил.              Не сводя с нее ответного взгляда, она вновь кивнула и со всей серьезностью уточнила:              – Да. Ради тебя. Потому что именно ты являешься той самой движущей силой, раз за разом ведущей меня сюда, в которую я верю сильнее, чем еще во что-либо.              Она сделала паузу, давая монахине переварить услышанное и, собравшись с духом, осторожно продолжила давно рвущуюся из нее исповедь:              – Что такое святость и доброта, я по-настоящему узнала именно тогда, когда встретила здесь тебя. Это было... как озарение. Как спасение из темной и ледяной пустоши – твоим светом, твоей теплотой, твоим искренним желанием помогать и вообще что-либо делать для других. Этому нельзя просто научиться, это дается избранным свыше. Таким, как ты. Поэтому с тех самых пор самое главное божество для меня в этом храме – это ты, Катарина. И я готова бросить все и поклоняться тебе одной, если только ты мне это позволишь.              Несмотря на то, что Ким не сказала ничего плохого, во взоре сестры Катарины отразился настоящий ужас и шок, смешанные с критической, почти экстренной тревогой. В панике монахиня Пресвятого Сердца отпрянула от сделавшей к ней шаг вперед девушки и, схватившись за висевшее на груди распятие, яростно и исступленно зашептала:              – Не смей… не смей так говорить, смертная! Это огромный грех!              Беспокойные тени от мерцающей на столе свечи метались по ее напуганному вытянутому лицу, делая его еще более взволнованным и искаженным, но хитрая и бдительная Минджон не велась на эту ожидаемую богобоязненную сцену, прекрасно видя, что помимо ошеломления и испуга в нем скрывалось что-то еще.              Что-то, что она собиралась найти и вытащить из сестры Катарины любой ценой.              – Грех? А что тогда не грех, Ю Джимин? – с вызовом усмехнулась Ким, упрямо подходя ближе и нарочно обращаясь к девушке мирским именем, от которого та вся задрожала и побледнела, как при обмороке. – Что не грех, по твоему мнению? В нашем мире грехом считается абсолютно все, кроме молитвы и коленопреклонения перед Богом – даже банальная нечестивая мысль о ком-либо, правда же? Это не религия, это пытка! Инструмент запугивания, давления и манипуляции людьми, что мировые власти и делают испокон веков, потому что все боятся какой-то кары небесной! Ты заслуживаешь гораздо большего, чем эти стены и эта роба, и мне больно видеть, что такая изумительная и красивейшая девушка, как ты, тратит лучшие годы жизни на службу в церкви. И если бы это было твоим собственным выбором…              Вне себя от грубой провокационной дерзости Катарина дернулась и в сердцах прошипела, очевидно, намереваясь задеть и взаимно отпугнуть сумасбродную безбожницу от себя:              – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Господь не ошибается, когда нас учит и куда-то ведет! Это моя жизнь и не тебе в нее лезть и судить меня!              – Я знаю, знаю... я и не собиралась, – примирительно выставив руки вперед и не желая еще больше пугать девушку, заверила ее Минджон. – Просто хотела честно сказать, что для меня единственная серьезная причина приходить сюда – это не служба и не Бог… а ты. И я не знаю большей радости, чем видеть твою улыбку, ловить твой взгляд и хоть изредка иметь возможность заговорить с тобой.              Очень медленно и осторожно, показывая сестре, что она не собирается навредить ей, Минджон приблизилась и ласково взяла Катарину за руку. Тонкие прохладные пальцы дрожали, когда Ким поднесла их к своим губам и, не сводя с любимой девушки покорного взора, нарочито неторопливо, тягуче, по очереди поцеловала каждый из них.              – …Ведь каждый раз когда я тебя вижу, то готова переступить хоть через самого Христа, понимаешь? И мне плевать, что мне за это будет, потому что такие, как я, так и так не наследуют царства Его.              Катарина вздрогнула, как от пощечины, пуще прежнего изумившись столь наглому и прямолинейному заявлению, в ее ушах звучащему смертоубийственным богохульством. Эта странная, напористая, пришедшая к ней в ночь без всякого приглашения и права девица была не простой отчаянной – она была безрассудной, нахальной, юродивой! Гневила самого Господа Бога, Пресвятых Апостолов, Ангельские дивизионы и Небеса, знать не зная, о чем болтает и какая расплата за это ждет!..              Не представляя, что теперь делать и как быть, сестра Катарина попятилась от нее, пока не уперлась в стоящий позади стол, где Минджон окончательно настигла ее и загнала в ловушку, из которой обреченная, соблазненная и ломающаяся, как спичка, под натиском чудовищного влияния девушка уже не была способна выбраться. Сломав последний невидимый барьер между ними, Ким приблизилась к Катарине почти вплотную, теперь уже не боясь и не стесняясь ничего, и, коснувшись ее манящих, рельефных даже под рясой бедер, как можно вкрадчивее и миролюбивей спросила:              – Просто скажи… неужели тебе ни разу… совсем ни разу не хотелось узнать, каково это – жить иначе? – горячее прерывистое дыхание опалило ушную раковину и часть скулы святой сестры, в то время как нежные и крепкие руки сомкнулись вокруг ее узкой осиной талии, мягко сжимая и привлекая к одержимой ею, похожей на демона-искусителя брюнетке. – Просыпаться и засыпать не с молитвословом в руках, а с другим человеком рядом? Есть нормальную здоровую пищу, а не блюсти вечный полуголодный пост? Болтать, смеяться, гулять, любить и дурачиться? Находить себя свободной и независимой ни от кого?              Даже невзирая на царящий в комнате полумрак, Минджон отчетливо видела, как потемнела и затуманилась от ее слов и объятий радужная оболочка Джимин, как вырвался глухой предательский вздох из ее спазмированного пересохшего горла и как быстро отозвалось запрятанное под толстыми линейными складками мантии тело, лишенное внимания, любви, теплоты и элементарной человеческой ласки.              То, что было сокрыто под толщей многолетнего воздержания и приличия, наконец прорвалось наружу, и Минджон не требовалось более никаких доказательств того, что они с сестрой Катариной находятся на верном пути.              Пусть вторая пока в силу своей профессии и призвания по-прежнему считала иначе.              – Я… не могу… по-другому… Мне… нельзя, – едва хватило сил вымолвить ей, и она робко дотронулась до плеч Ким Минджон, пробно поглаживая, сжимая их и будто пытаясь удостовериться, что находящаяся с ней рядом девушка и впрямь реальна.              – Я знаю, малыш. Я знаю. Но хотя бы на ближайшие полчаса постарайся отпустить себя. И позволь показать тебе, чтó ты на самом деле для меня значишь.              Минджон накрыла ее губы своими плавно и ненастойчиво, боясь необратимо спугнуть потерявшую священную бдительность девушку и нарушить этот хрупкий, заветный, едва зародившийся между ними в крупицах доверия и взаимной симпатии момент. Соблазненная запретной, доселе невиданной близостью Катарина не отпрянула, а, наоборот, подалась к ней, с шумом выдохнув и приоткрыв рот, в который Ким тут же ворвалась кончиком своего языка, нежно очерчивая ее полость и с наслаждением впитывая в себя приятный сладостный девичий аромат. Девушка пахла домашними яблоками, корицей и медом с легкой каштановой горчинкой, и вне себя от ее пьянящего сильней любого алкоголя вкуса Минджон позволила себе углубить поцелуй, прижавшись к Катарине плотнее и игриво укусив ее за нижнюю губу.              – Ах! Пожалуйста… прошу… во имя Господа… нас могут увидеть… – жалобно взмолилась она и крепче сжала обтянутые курткой плечи Ким, словно в попытках удержаться и окончательно не пропáсть в бездне порочного любострастия и срамного дьявольского распутства, неприемлемого для поклявшейся служить Богу и исполнять все его заповеди девы.              Ощущать Ким Минджон так близко – горячую, раскрепощенную, смелую, жаждущую ее, как самый сочный и самый запретный плод, – было равносильно пытке, в которой вкусившая сладость телесного греха сестра Катарина металась и агонизировала, не зная, куда теперь деть себя и как справиться с охватившей всю ее жаждой. Противостоять с головой накрывшему ее влечению и чужим, все настойчивей сжимающим ее рукам оказалось практически невозможно, и девушка в страхе то и дело оглядывалась на дверь, не представляя, что ее ждет, зайди сюда по закону подлости одна из ее сестер или даже сам отец Винсент.              – Никто не увидит и не узнает ни о чем, если мы будем вести себя тихо, – с улыбкой прошептала в ответ сквозь поцелуй Ким и сместилась губами ниже, к изящному зауженному подбородку девушки, а затем и к ее скрытой под высоким воротником мантии шее. – И меня волнуют не другие, а ты и твой комфорт со мной. Я остановлюсь прямо сейчас, если ты скажешь, хотя чем дольше я нахожусь с тобой рядом… тем сложнее мне держать себя в руках.              Но мучимая противоречиями и страхом неизбежной кары от всевидящего Христа Катарина не издала ни звука, молча вверяясь действиям другой девушки и одним-единственным взглядом давая понять, чтобы та продолжала. Несмотря на то, что она была чуть выше нее ростом, сила, уверенность и мощь исходили именно от Ким, и святая дева послушно внимала всем ее действиям, безвозвратно утопая в чужих гипнотизирующих глазах и честно не зная, как сможет явиться сестрам и отцу Винсенту наутро.              Как сможет смотреть на них и на блаженный образ Христа, зная, чем занималась с прихожанкой в келье этой ночью.              Избавившись от стесняющей движения куртки, Минджон приподняла юную монахиню за бедра и усадила ее на край письменного стола, на котором тотчас укоризненно дрогнули святые лики и колыхнулось в знак протеста пламя одинокой свечи. В ее неровном подрагивающем свете по лицу Джимин плясали беспокойные тени, делая ее еще более загадочной и прекрасной, и Минджон с восхищением обвела кончиками пальцев ее благородные выразительные черты, не представляя, как и за что эта удивительная богоподобная девушка заслужила незавидную участь служения церкви.              – Если бы ты знала, как ты красива и как портит тебя эта жуткая безразмерная роба, – с горечью промолвила она и поочередно оставила поцелуй на ее покрасневшем лбу, скулах и переносице. – За твое тело я бы без колебаний объявила войну хоть целому сонму ангелов. А за поцелуй – перешла дорогу всем на свете Богам.              Наплевав на то, что перед ней его набожная благочестивая служительница, она повторно прильнула к губам Катарины, влажно и горячо сливаясь с ней в акте безбожного сакрального единения, пока обе ее руки опустились вниз и принялись задирать подол длинной священной мантии. Разведя в стороны ее колени, Минджон разместилась между них и, не прерывая губного контакта, обхватила упругие, дразняще выглянувшие из-под плотной хлопковой ткани бедра, тотчас срывая с искусанных и распухших губ напротив глухой и протяжный стон. Катарина завозилась под ней, обхватывая обеими руками чужую шею и сильней притягивая темноволосую девушку к себе, и всего одного тактичного прикосновения к ней хватило, чтобы ясно понять, насколько уставшая от жестоких религиозных рамок Ю Джимин жаждет близости.              Полностью утратив над собой контроль от прямого встречного отклика и открывшихся здесь и сейчас возможностей, Минджон мягко завершила поцелуй и опустилась перед Катариной на колени. Раболепно взирая на девушку снизу вверх, она медленно проследовала губами вдоль по ее длинным стройным ногам в знак безоговорочного поклонения и обожания, на что сестра милосердия, почти перестав дышать, судорожно схватилась за висевший на ее шее позолоченный крест. Как немой свидетель их низменных плотских утех, наравне с расставленными на столе иконами главный христианский атрибут лишь еще больше подогревал страсть и интерес девушек друг к другу, одной из которой было воспрещено даже думать о ком-либо, кроме Христа. Заниматься этим в церковной обители, моля о наслаждении, а не спасении, было особенно грешно, и Минджон невольно подумала, что бы Бог сказал им двоим, увидь он сейчас их бесстыжее вопиющее прелюбодеяние прямо в монастырской келье. С благоговением и восторгом она наблюдала каждую темную крапинку на почти полностью скрытой расширенным зрачком радужке Катарины, ловила каждую ноту ее рваного сбившегося дыхания, фиксировала каждое микродвижение напряженных мышц и представляла, как совсем скоро заставит ее потеть и извиваться от ее умелых касаний, обещающих наконец познакомить эту девушку с непозволительным в святых стенах словом «кайф».              Находящейся перед ней в ироничной коленопреклонной позе Ким дико хотелось порвать и скинуть с Джимин эту чертову бесящую рясу, чтобы явить миру сокрытый в излишних тканевых складках стан, однако все сопутствующие мысли тотчас ушли на второй план, стоило ее взору упасть на промежность монахини, что даже без прямого тактильного воздействия уже была охвачена жаром и явственно проступала сквозь тонкую натянутую интимную ткань. Крупное влажное пятно по центру простых белых хлопковых трусиков кричало о естественных потребностях ее тела громче любых слов, заставив Минджон сглотнуть вмиг наводнившую рот слюну, и она вожделенно глянула на Джимин, чье лицо от неистового стыда и смущения приобрело ярко-лиловый, почти малиновый цвет.              – Все хорошо, Джимин-и, все хорошо. Ничего не бойся и доверяй мне, – прошептала она, подхватывая Ю под бедра и размещая ее ноги на своих плечах. – Я буду очень аккуратна, слышишь? Буду очень нежна с тобой.              В том, что Джимин ввиду своего давнего пострига была еще девственна, Минджон нисколько не сомневалась и, несмотря на гложущее изнутри желание грубо овладеть ею пальцами и довести ее до мощного и мучительного оргазма буквально сразу, заставив ее кричать в экстазе, она благоразумно поспешила избавиться от этой идеи. Ей хотелось, чтобы первый раз Катарины был как можно более чувственным и нежным, чтобы он запомнился навсегда, а потому она мысленно пообещала себе сделать для ее комфорта и полноценного удовольствия все возможное. С трепетной, почти ювелирной осторожностью она стянула с нее влажное насквозь белье и, не сводя с возбужденно дышащей над ней брюнетки горящего взора, придвинулась к ней вплотную.              Первое же бережное касание к гиперчувствительному женскому центру сорвало с губ примерной и целомудренной монахини храма Пресвятого Сердца Иисуса громкий и обреченный стон, который она судорожно прервала, закрыв рот ладонью, чтобы не стенать в голос и не разбудить спящих по соседству послушниц. Ее бедра дернулись в нетерпении вперед и машинально сжали чужую, двигающуюся между них голову, от одного вида которой Катарина готова была сдаться и грязно кончить Ким прямо на лицо. Эта странная неугомонная девушка, эта одинокая прихожанка в последнем ряду, чей взор она каждый раз почти тактильно чувствовала на себе от первой до последней минуты мессы, разжигала в ней немыслимые, нечеловеческие, поистине дьявольские желания, противостоять которым сестра Катарина не в силах была никакими молитвами. В тот самый первый раз, в день их знакомства, в защиту своих отнюдь не духовных помыслов ей думалось, что их внезапно возникший друг к другу интерес – это лишь минутное помутнение, морок и бесовство, которые обычно монахам легко удавалось прогнать из сердца и ума Священным писанием. Однако настойчивая и неутомимая брюнетка продолжала неумолимо цеплять ее в толпе прихожан взглядом, в котором сквозило столько безутешной душевной тоски, столько всеобъемлющего и непреодолимого физического влечения, что сердце Джимин сжималось, свербело и ныло от болезненных ответных порывов, которые ей не дозволялось как-либо в свою очередь ей донести.              Минджон продолжала цеплять и мучить ее без того забитое состраданием и эмпатией ко всему живому нутро, как сейчас цепляла и мучила ее постыдно раскрытую перед ней прямо на столе со святой реликвией плоть, в которой с каждой секундой оставалось все меньше божественного и прибывало все больше грешного и чертовскóго.              И одному лишь Богу было известно, как Его падшей и блудливой рабыне это нравилось.              Терпкий, насыщенный, солоноватый вкус чужого желания разлился по неторопливо работающему языку, дурманя летящий в адские тартарары разум, и Ким сладостно застонала, не веря, что в самом деле делает это для нее. Крепче обхватив бедра Ю, Минджон зарылась в податливую мягкую плоть и заработала ртом чуть быстрее. Скользя языком вверх-вниз по всему контуру набухших половых губ и без конца задевая бугорок клитора, она старательно раздвигала внутренние и внешние лепестки вульвы и двигалась между ними в попытке доставить Катарине как можно больше удовольствия. Вязкая обильная влага текла по ее губам, пачкая подбородок и все лицо, но в тот момент Ким была готова оказаться в чужих соках любви вся, лишь бы сделать хорошо девушке, что знать не знала ничего об удовольствии и о том, каково заниматься с кем-либо сексом вообще.              Пребывая не на седьмом небе, а где-то гораздо ниже, в пламенной Преисподней, где пляшут в оргиях приспешники Сатаны, наравне с ней делая самые грязные и нечестивые вещи, Джимин стиснула зубы и в порыве захлестнувших ее эмоций схватилась обеими руками за лежащие на ее бедрах ладони Ким. Та послушно развернула кисти, чтобы переплестись с ней пальцами, и, несильно сжав их, легонько толкнулась языком в горячее пульсирующее лоно Ю, вызвав в распластанном над ней теле резкий предоргазменный спазм. Сестра Катарина была близка к разрядке, близка к тому, чтобы впустить в себя дары Асмодея, и, закрывающимися глазами глядя на нее, ее стараниями превратившуюся в моральный Содом и Гоморру, Минджон решила попытаться порадовать ее еще одной маленькой интимной забавой.              – Расслабься чуть-чуть, пожалуйста, – слегка надавив пальцами на две половинки ее ягодиц, попросила она и одарила медленным томным поцелуем сначала одну, а потом вторую из них. – Прежде чем ты дойдешь до финала, я хотела бы еще сделать для тебя еще кое-что.              В неверии глядя на похотливую, развязную, лижущую ее брюнетку и вмиг поняв, чтó она задумала, Катарина выдохнула и со стыдом попыталась свести ноги вместе, однако Ким не позволила, решительно припав губами к ее узкому, заднему, плотно сжатому колечку мышц. Кончик языка нежно обвел тугую, влажную, немного шершавую окружность, доводя до нового уровня порочного наслаждения их обеих, а затем несдержанно скользнул внутрь, начиная стимулировать ректальные стенки с абсолютно новой, непередаваемой словами амплитудой и ритмом. Узкая, девственная, не тронутая никем попка Джимин оказалась не менее хороша, чем ее не знавшее прелестей секса лоно, и Минджон, не способная оторваться от нее, порадовалась тому, что подобную вещь ей впервые в жизни довелось сделать именно для нее.              Одну из немногих, что ей так отчаянно хотелось с ней сотворить и что, как она надеялась, Джимин ей позволит.              – Господи Боже мой, Минджон! – почти взвыла Ю, зарываясь пальцами в длинные распущенные волосы девушки и сама до конца не понимая, кого сейчас имела в виду: Христа или же Ким в его беспредельном святотатственном обличии. – Я больше не могу… мггх! Так хорошо… Пожалуйста…              Старательные анальные ласки прервались, вернувшись к оральным, и Ким, полностью вобрав в рот клитор Катарины, спустя несколько точных, искусных, засасывающих движений наконец толкнула ее в пропасть заветного греховного удовольствия, от которого сестра и послушница храма Святого Сердца едва не лишилась чувств. С силой вцепившись в шею и плечи Ким, она забилась над ней, отдавшись во власть сокрушительного, ломающего всю ее изнутри оргазма и с трудом сдерживая мучительные грудные стенания, которые Ким Минджон так сильно хотелось слышать на полную громкость. Как победу плоти над духом, чувств над стереотипами, влечения над воздержанием, инстинктов над разумом, свободы над воспрещением, мирским над небесным. Каким бы ни был верующим и набожным человек, он рожден по тому же, что и все остальные, принципу, с тем же набором базовых потребностей, запросов и нужд, без которых его существование стало бы пустым и бессмысленным, и никто был не вправе лишать его права реализовывать их, прикрываясь какими бы то ни было постулатами и надуманной псевдорелигиозной моралью.              Ведь по итогу нас всех в равной степени ждет только один исход.              Она до последнего продолжала ласкать и удовлетворять сестру Катарину, пока та, покрытая каплями пота и немыми, адресованными самой себе проклятиями, пыталась прийти в себя после самого яркого и незабываемого события в ее жизни, испытать которое хоть один раз стоило двух с половиной десятков лет на благо служению Христу. Мощнейшая кульминационная волна, разлившаяся огненной лавой по всем частям субтильного женского тела, отступала медленно, неохотно, еще звеня приятной сладкой истомой в каждой его перевозбужденной клеточке, и Ю Джимин, еле живая от пережитого сексуального опыта, притянула Минджон к себе для нового успокаивающего поцелуя со вкусом ее самой.              Со вкусом осквернения Святого духа, душевно-телесной страсти и одной из семи главных заповедей Иисуса Христа, через которую она так вероломно, непростительно и бесстыдно переступила, будучи символично облаченной в черную монашескую рясу и католический золоченый крест.              Поднявшись с пола и размяв затекшие конечности, Минджон помогла монахине Катарине привести в порядок одежду и саму себя, после чего девушки еще долго целовались, не способные оторваться друг от друга и прервать их тайное преступное рандеву. Наручные электронные часы показывали без десяти десять, когда незваная гостья засобиралась домой, чтобы позволить Джимин отдохнуть, выспаться и набраться сил перед завтрашним долгим богослужебным днем.              – Это был лучший вечер в моей жизни, – искренне прошептала она, касаясь идеального мраморного лица монахини и оставляя на нем невесомую дорожку из поцелуев. – Надеюсь, ты не пожалела, что впустила меня к себе. Если бы ты знала, как долго я ждала этого момента... Буквально жила им и почти не верила, что он наступит когда-нибудь.              – Я не пожалела, но… Бог никогда не простит меня за то, что я сделала, – с горечью промолвила Катарина в ответ, и в уголках ее выразительных раскосых глаз отчетливо стали собираться слезы. – Такие, как мы, сгорают в Геенне огненной и никогда, никогда больше не имеют права приблизиться к Всевышнему. А вся моя служба отныне – это обман и фальшь, которые мне не очистить никакими молитвами и постами. Бог все видит, обо всем узнаёт, за все наказывает и…              Не веря своим ушам, Ким обхватила ее лицо руками и, легонько встряхнув, заставила девушку замолчать и посмотреть на нее.              – Пожалуйста, не говори так! Все это бред, придуманный людьми против людей, которых они не понимают и стремятся отвергнуть! Истинный Бог – простит, потому что мы не сделали ничего плохого, слышишь? Влюбиться в самую прекрасную девушку в мире – лучшее, что случалось со мною в жизни, Джимин. И я отказываюсь верить в религию и Бога, которые запрещают мне испытывать эти чувства, до кучи вменяя мне их в вину. Которые запрещают мне быть собой и без конца стыдиться того, кто я есть. От рождения, а не по своему выбору.              Катарина не нашла, что на это ответить, и лишь задумчиво поглаживала в ответ лелеющие ее ладони, в которых находила так много комфорта, спокойствия, принятия, заботы и теплоты, что ей хотелось остаться и жить в этом мгновении вечно. Находила так много всего того, чего не давал ей прежде ни один любящий человек и что в стенах монастыря категорически воспрещалось в каком бы то ни было виде и даже элементарных мыслях.              Где по факту воспрещалось все, что было связано с желаниями, чувствами, увлечениями и живой человеческой потребностью больше не быть одной.              – Я приду завтра вечером на службу, – заверила ее Ким и поцеловала напоследок кончик чужого прямого носа. – Уйду пораньше с работы, чтобы провести с тобой еще хоть немного времени вместе. Но, даже если нам не удастся уединиться, я буду там, в зале, для тебя. Хорошо?              Сестра Катарина кивнула, нехотя выпуская руки девушки и провожая ее до дверей своей ставшей снова такой холодной, неприветливой, серой и мрачной кельи. Коридор, как и прежде, был пуст и темен, погруженный в сонное тягостное безмолвие, и Ким с трудом вгляделась в плотный и густой полумрак, где-то в конце прохода различая смутные очертания лестницы.              – Доброй ночи, Джимин-онни.              – Доброй ночи…              Минджон ободряюще улыбнулась ей напоследок и выскользнула наружу, надеясь, что память не подведет и выведет ее обратно в храмовый зал, двери которого вот-вот должны были закрыться на ночь. Однако не успела брюнетка сделать и шага, как неловко ввалилась обратно в комнату, когда сестра Катарина вдруг уверенно дернула ее за руку назад на себя и закрыла за ними дверь кельи изнутри на ключ.