Волк и Ласточка: Алтарь

Масленица в монастыре не была похожа на шумные городские гулянья с балаганами, но всё же приносила с собой особенное, светлое оживление. Конец апреля близился, и обитель готовилась встретить последнюю неделю перед Великим постом. Хлопоты на кухне Брат Томас чувствовал себя полководцем перед решающей битвой. Под его надзором кухня превратилась в гудящий улей. Из погребов доставали последние кадушки с медом, засахаренные с осени ягоды и огромные куски сливочного масла. Томас лично проверял чугунные сковороды, прокаливая их с солью. Несмотря на ворчание о «языческих пережитках», он готовил закваску для самых пышных блинов в округе, секрет которых хранил пуще монастырского устава. Украшение обители Агнес, стараясь не поднимать глаз и избегать встреч с Элиасом, с головой ушла в работу. Она вместе с другими сестрами чистила подсвечники до зеркального блеска. Хотя первоцветы уже отходили, Агнес приносила охапки вербы и распускающихся веток березы, чтобы украсить трапезную. Стены собора обметали от зимней паутины, а тяжелые ковры выносили во двор, где послушники выбивали их, наполняя воздух глухими хлопками и запахом пыли и шерсти. Работа Элиаса Элиас в эти дни работал за четверых. Тяжелый труд был его единственным спасением от мыслей о той ночи в колокольне. Он колол дрова для праздничных печей с таким ожесточением, что щепки разлетались на сажени. Поленницы росли выше человеческого роста, ровные и крепкие, как крепостные стены. Он помогал Томасу таскать тяжелые мешки с мукой и устанавливал во дворе длинные столы, за которыми по традиции должны были угощать бедняков и путников. Несмотря на предпраздничную суету, между ними висело тяжелое облако невысказанных слов. Когда Агнес проходила мимо него с охапкой веток, Элиас замирал, вцепившись в топорище так, что белели костяшки. Он чувствовал её присутствие кожей, но продолжал смотреть на полено перед собой. Агнес же, бледная и тихая, старалась казаться занятой, но её движения стали медленными, а привычная песня, которую она всегда напевала за работой, больше не звучала. Отец Бенедикт наблюдал за этой подготовкой с крыльца собора. Он видел и рвение Элиаса, и печаль Агнес. Настоятель понимал: праздник принесет в монастырь много людей, и это станет настоящим испытанием для его защитника.

***

Брат Томас, хоть и любил поворчать на «нерадивую молодежь» и «лишнюю суету», сердце имел мягкое, как свежевыпеченный каравай. Наблюдать за тем, как Элиас превращается в угрюмую скалу, а Агнес ходит бледной тенью, он больше не мог. Старый повар решил взять дело в свои руки, выбрав момент, когда отец Бенедикт уехал в соседнее поселение исповедовать болящих. — Элиас! — зычно крикнул Томас, вытирая руки о фартук и выходя на задний двор, где ассасин в десятый раз перекладывал поленницу. — Бросай свои палки, сил моих больше нет! Элиас разогнулся, вытирая пот со лба. В его глазах читалась усталость человека, который не спал несколько ночей. — Что случилось, брат Томас? — Беда случилась! — запричитал повар, картинно хватаясь за поясницу. — Спину прихватило, будь она неладна. А там, в главном зале, Агнес одна пытается тяжелые дубовые гирлянды к балкам подвесить. Свалится же, шею сломает, а мне потом перед настоятелем отвечать! Ступай живо, помоги ей. Только тихо мне там, без грохота! Элиас замялся. Имя девушки подействовало на него как удар под дых. — Может, позвать кого-то из младших послушников? Я... мне лучше здесь закончить. — Послушники?! — взвился Томас. — Эти недотепы скорее зал разнесут, чем украсят! Ты единственный, у кого руки из нужного места растут и рост позволяет. Иди, говорю, это послушание такое! Элиас нехотя подчинился. Он медленно вошел в главный зал, где пахло воском, хвоей и сушеной лавандой. Агнес действительно была там. Она стояла на шаткой стремянке, пытаясь закрепить тяжелую плетеную лозу на высоте. Её пальцы дрожали, а плащ Элиаса, который она аккуратно сложила на скамье неподалеку (так и не решившись вернуть его лично), казался молчаливым свидетелем их тайны. Она обернулась на звук шагов, и её лицо мгновенно вспыхнуло. — Элиас... Вы? Брат Томас сказал, что он... — У него прихватило спину, — хрипло ответил он, не глядя ей в глаза. Он подошел ближе, чувствуя, как внутри всё напрягается. — Спускайся, Агнес. Я сам всё сделаю. Ты только... указывай, где крепить. Она послушно спустилась, едва не задев его рукой. На мгновение они оказались так близко, что Элиас почувствовал тепло её кожи. — Хорошо, — тихо ответила она, теребя край своего передника. — Вот здесь... нужно поднять выше, к самой барельефной кладке. Элиас взял тяжелую гирлянду. Его рост позволял ему доставать до балок без всяких лестниц. Он работал молча и сосредоточенно, а Агнес стояла внизу, подавая ему ленты и веточки омелы. В пустом, залитом весенним солнцем зале их присутствие казалось оглушительным. — Элиас... — наконец нарушила тишину она. — Я хотела сказать... про ту ночь. Мне очень жаль, что я была такой безрассудной. Я молилась о прощении. Элиас замер, держа в руках ветку. Он медленно опустил руки и посмотрел на неё сверху вниз. Его лицо, обычно суровое, сейчас выражало глубокую, затаенную печаль. — Не проси прощения за то, что ты — человек, Агнес, — ответил он, и в его голосе снова прорезалась та хриплая нежность, которую он так тщательно прятал. — ты не сделала ничего дурного. Это я... я тот, кто должен просить прощения за то, что не могу быть тем, кто тебе нужен. Агнес осторожно поднялась на несколько ступеней вверх по шаткой лестнице. Её руки были заняты плетением гирлянды, но мысли находились далеко от праздничного декора. Она чувствовала спиной его напряженное присутствие, его тяжелый взгляд, который он позволял себе, только когда она не видела. — Кто же вам запретил смотреть на меня, Лукас? — спросила она, не оборачиваясь. Голос её слегка дрожал, но вопрос прозвучал отчетливо в тишине огромного зала. — Бог или наш настоятель? Элиас застыл, словно его поразило громом. Его рука, державшая край ленты, окаменела. Имя, слетевшее с её губ, и эта пронзительная догадка заставили его сердце пропустить удар. Он хотел что-то ответить, хотел защитить честь настоятеля или сослаться на собственную греховность, но слова застряли в горле. Агнес почувствовала его молчание и обернулась, желая добавить что-то ещё, увидеть его реакцию. Но в этот момент ножка старой лестницы предательски скрипнула и поехала по гладким камням пола. — Ах!.. — только и успела вскрикнуть девушка, теряя равновесие. Лестница с грохотом повалилась в сторону, и Агнес полетела вниз. Мир для Элиаса сузился до одной точки. Прошлые навыки убийцы, быстрота, отточенная годами тренировок под началом Кассия, сработали мгновенно. Он не думал, не рассуждал о клятвах — он просто рванулся вперед. Он подхватил её у самого пола. Удар её тела о его грудь был ощутимым, но он даже не пошатнулся. Агнес зажмурилась, ожидая столкновения с холодным камнем, но вместо этого почувствовала надежное тепло его рук. Одна его рука крепко поддерживала её под спину, вторая — под коленями. В зале воцарилась звенящая тишина, прерываемая лишь их прерывистым дыханием. Агнес медленно открыла глаза. Она была так близко, что видела каждую золотистую искру в его потемневших глазах, чувствовала, как бешено и тяжело колотится его сердце под кожаным колетом. Элиас смотрел на неё в упор. Прямо. Не прячась. Весь его напускной холод испарился, оставив лишь первобытный страх за неё и ту самую любовь, которую он обещал похоронить. — Ты... Ты не ушиблась? — хрипло спросил он, не выпуская её из рук. Мгновение растянулось, превращаясь в вечность. В пустом зале, залитом косыми лучами весеннего солнца, существовали только они двое. Элиас чувствовал её легкий вес, чувствовал, как её дыхание касается его кожи, и его воля, ковавшаяся годами сражений, дала трещину. Его взгляд, против воли, соскользнул с её испуганных глаз к губам — нежно-розовым, приоткрытым от волнения. В горле у него стало сухо, как в пустыне. Он тяжело сглотнул, и этот звук в тишине собора показался ему громче колокольного звона. Агнес густо покраснела, её сердце билось о его ладонь, как пойманная птица, и она не отстранялась, словно сама ждала чего-то неминуемого. И в этот момент, когда мир готов был рухнуть, тяжелые дубовые двери со скрипом распахнулись. — ...а потом Брат Томас сказал, что свечи нужно расставить по... — голос одной из послушниц оборвался на полуслове. Две девушки в серых рясах застыли на пороге, округлив глаза от изумления. Картина перед ними была более чем красноречивой: суровый могильщик прижимает к себе юную Агнес, а рядом валяется перевернутая лестница. Элиас среагировал мгновенно. С той же пугающей быстротой, с какой он подхватил её, он разжал руки. Агнес ловко спрыгнула на пол, её ноги немного подкосились, но она устояла. Она тут же начала судорожно оправлять платье и передник, стряхивая с ткани невидимую пыль, лишь бы не смотреть на вошедших. — Лестница... она... — голос Агнес сорвался, она прочистила горло и попробовала снова, — лестница поскользнулась. Элиас едва успел меня поймать. Элиас уже стоял спиной к послушницам, поднимая тяжелое дерево лестницы с пола. Его движения были резкими, механическими. Он не произнес ни слова, но его шея и уши снова горели багровым огнем. — Ох, слава Пресвятой Деве! — наконец отмерла одна из девушек, торопливо крестясь. — Агнес, ты могла разбиться! Элиас, ты настоящий спаситель. Мы пришли помочь с цветами, Отец Бенедикт скоро вернется и хотел осмотреть зал. Агнес кивнула, всё еще не поднимая лица, которое полыхало ярче праздничных лент. Она чувствовала на себе любопытные и подозрительные взгляды сестер. Слухи в монастыре распространялись быстрее лесного пожара, и то, что они увидели, явно не походило на простую помощь в украшении зала. Элиас, молча поставив лестницу к стене, коротко кивнул присутствующим и, не оглядываясь на Агнес, быстрым шагом направился к выходу. Ему нужно было выйти на морозный воздух, пока сердце не разорвало грудную клетку.