Волк и Ласточка: Алтарь

Суета вокруг догорающего амбара сменилась тяжелой, давящей тревогой. Когда первый шок прошел, во двор вбежали монастырские лекари с сумками, полными бинтов и мазей. Агнес лежала неподвижно, её лицо было пугающе серым, а дыхание — прерывистым и поверхностным. Один из лекарей приложил ухо к её груди, нахмурился и скомандовал: — Быстро в лазарет! Она наглоталась дыма, нужно очистить легкие и промыть глаза, пока жар не высушил их. Живее! Брат Томас и один из крепких послушников подхватили девушку. Элиас на мгновение потянулся к ней рукой, словно не хотел отпускать ту, ради которой только что прошел через ад, но пальцы лишь бессильно соскользнули с её одежды. Агнес увели, и её безжизненная рука, свесившаяся с носилок, была последним, что он видел перед тем, как мир вокруг него начал тускнеть. Только теперь, когда адреналин схлынул, Элиас по-настоящему осознал, что произошло с его телом. Боль от ожога на спине ударила внезапно и беспощадно. Это не было похоже на ранение мечом — это была пульсирующая, грызущая ярость, словно раскаленный свинец медленно разливался под кожей от лопаток до самого поясницы. Он попытался выпрямиться, но судорога скрутила мышцы. Воздух со свистом выходил из его опаленных легких. — Парень, да ты сам заживо сварился! — воскликнул второй лекарь, подбегая к нему. — Посмотрите на его спину... Пресвятая Дева, там живого места нет. Ткань рубахи прикипела к ране, и каждое движение превращало боль в пытку. Элиас почувствовал, как по спине потекло что-то горячее — не то сукровица, не то кровь. Его повели к кельям, поддерживая под руки. Он шел, стиснув зубы так, что заскрипели челюсти, глядя в землю и оставляя за собой запах гари и мокрой шерсти. Отец Бенедикт стоял посреди двора, переводя взгляд с носилок с дочерью на сгорбленную фигуру своего защитника. В глазах настоятеля читалось не только горе, но и тяжелое понимание: этой ночью огонь выжег не только амбар, но и все преграды, которые он так старательно строил между этими двумя душами.

***

Ночь опустилась на монастырь, тяжелая и душная, пахнущая гарью, которую не мог разогнать даже прохладный весенний ветер. В лазарете, разделенном тонкими перегородками, стояла звенящая тишина. Агнес забылась тяжелым сном, её грудь мерно вздымалась — лекари дали ей отвар, чтобы успокоить опаленные легкие. В другом конце коридора Элиас лежал на животе, впав в глубокое беспамятство. Его спина, туго стянутая чистыми льняными бинтами, через которые уже проступали пятна мазей, казалась изваянием из камня. Боль, наконец, усмирила этого великана, отправив его разум в темные лабиринты бреда. Отец Бенедикт стоял в своем кабинете. Свеча на столе оплыла, отбрасывая длинную тень на распятие. Старик смотрел в окно на чернеющий остов амбара, который всё еще едва заметно курился дымом под лунным светом. Брат Томас сидел в кресле у камина, низко опустив голову на руки. Его плечи, обычно такие бодрые, сейчас поникли. Тишину нарушал только треск догорающих поленьев. — Я думал, что мудрость приходит с годами, Томас, — не оборачиваясь, тихо произнес Бенедикт. Его голос звучал надтреснуто. — Думал, что могу направлять чужие судьбы, как русло ручья. Я хотел уберечь Агнес от боли, которую приносит мир... и хотел вытравить из этого волка всё то человеческое, что могло бы погубить её. Священник коснулся лбом холодного оконного стекла. — Я хотел уничтожить чувства, которые Элиас питает к ней. Назвал это «спасением души», а на деле... на деле я просто боялся. Боялся за ласточку, которую приютил. Но сегодня Господь показал мне мою гордыню через этот огонь. Томас поднял голову, его глаза были красными от усталости и дыма. — Он пошел в пламя, Отче. Не как наемник, выполняющий приказ. Он шел туда за своей душой. — Знаю, — прошептал Бенедикт. — Впервые в жизни я сомневаюсь в своем решении. Можно ли запретить солнцу греть? Можно ли приказать ласточке не возвращаться к гнезду? Я пытался превратить его в тень, в инструмент, но он оказался живее всех нас. Если бы не этот «волк», Томас... наша Агнес сейчас лежала бы в той золе. Настоятель обернулся, и в его глазах блеснули слезы, которые он больше не считал нужным скрывать. — Чем больше я пытаюсь их разделить, тем сильнее Бог связывает их жизни через кровь и огонь. Может быть, я не защищал её, Томас? Может быть, я просто мешал Его замыслу? Томас тяжело вздохнул, потирая натруженные ладони. Он редко спорил с настоятелем, но сейчас слова сами просились наружу. — Вы хотели как лучше, Отче, — глухо проговорил повар. — Вы видели в нём лишь клинок, который может поранить её чистоту. Но посмотрите на него сейчас. Он лежит там, забинтованный, и даже во сне, когда бредит, не смеет назвать её по имени просто так... Всё «Вы» да «Вы», как будто она святая с алтаря. Разве это волк? Это человек, который нашёл свой свет и боится на него даже дышать. Бенедикт медленно отошёл от окна и опустился на стул напротив Томаса. Свет единственной свечи выхватывал глубокие морщины на его лице. — Я боялся, что его прошлое догонит их обоих, — признался священник, глядя на свои сцепленные пальцы. — Кассий, кровь, заказы... Я думал, если он полюбит её, он станет уязвим, и враги используют это. А если она полюбит его — она увидит ту тьму, что он носит в себе. Но сегодня... когда я увидел его, выходящего из этого пекла с нею на руках... Бенедикт замолчал, подбирая слова. — Он не просто её спас. Он закрыл её собой от обрушившейся балки. Его спина... лекарь сказал, что он чудом не потерял сознание ещё внутри. Какая сила вела его, Томас? Не страх перед моим наказанием и не обет. — Любовь, Отче, — просто ответил Томас, взглянув на настоятеля. — Та самая, о которой вы читаете нам в писаниях. Только она у него такая же, как он сам — неловкая, суровая и готовая сгореть дотла, лишь бы другой было тепло. Настоятель прикрыл глаза. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдалённым воем ветра в дымоходе. — Если я позволю им быть рядом, — тихо сказал Бенедикт, — я нарушу устав, который сам же укреплял годами. Агнес предназначена Богу. — Бог сам распорядился этой ночью, — возразил Томас. — Он бросил их в один огонь. Вы же сами видели. Если вы их сейчас разделите, вы не спасёте Агнес. Вы просто заберёте у неё сердце, а у него — последнюю причину оставаться человеком. Бенедикт долго молчал, а затем медленно перекрестился. — Иди отдыхай, Томас. Завтра будет тяжёлый день. Мне нужно побыть одному и... спросить совета у Того, кто выше нас всех.