ARE WE STILL FRIENDS?

I can't stop you, I can't rock too I've been back there and I can not die too But I've got to know

День тянулся невыносимо долго: точно прилепленная противным посетителем жвачка под столом, и кончился ливнем. За двенадцать часов смены Кихун успел обжечься маслом, выкинуть пригоревший в рисоварке рис — естественно, вместе с чаном, — обнаружить пропавшими розовые помидоры и поругаться с грузчиками. Стоило ли удивляться, что в конце этих суток его, в 23:48 ночи окраинного Сеула, приветом из далекого детства в Ссанмун-доне и запахом мокрых шин, встретило: — Ты опять забыл зонтик, хён? Санву не договаривает: «прямо как в детстве». Когда в его жизнь возвращается Чхо Санву, уже почти полночь — шум дворников смешивается с дождем. Желто-горчичный свет фонарей растекается в лужах на тротуаре. Он подъезжает на блестящем черном седане, не самая плохая модель, но и не самая новая. Не то чтобы Кихун продолжал интересоваться машинами после «Драгон Моторс» — но он рад его видеть, и это правда. Как и то, что у него был отвратительный день в «Курочке Каён». Ожог между пальцев вспыхивает фантомной болью вместе с улыбкой. — Санву-я! — сияет Кихун, поправляя кепку. Та промокла насквозь. От влаги пушатся волосы: лезут в лицо, глаза и уши. Тем временем Чхо Санву, гордость Ссанмун-дона, как всегда идеален; сквозь приспущенное стекло можно различить аккуратную, но отросшую укладку, рубашку, галстук, часы и фирменно поджатые губы. С потаенной грустью Кихун размышляет: он не меняется. С каждым годом лишь чернеют круги под глазами. — Что ты здесь делаешь так поздно?! — говорит вместо этого слух. Проходит секунда молчания, наполненная дождем. Вода всюду, будто весь Сеул разом решил стать размокшей серой бумажкой. Вода приходит с неба озоном и мутной грязью, вода блестит в ночи. Вода — даже у него в кроссовках, расползшихся и убого-синих; ему вдруг резко становится стыдно. — Ловлю тебя. Замерзшее тело под одеждой вздрагивает. Кихун не может сказать, почему конкретно. Мозг не успевает обработать чужую шутку — шутящий Чхо Санву, математик-заучка, сплошные нули в голове вместо девчонок, кто бы мог подумать! — и дверь открывается. Внутри седана тепло и пахнет ароматизатором. Почти выветрившимся «офисным» парфюмом. Гелем для волос. Чхо Санву. — Садись, хён. По радио сказали, дождь не кончится до утра. * Уже к двенадцати машина плавно выскальзывает к повороту на низкую застройку Ссанмун-дона. До его дома — порядком шести минут, естественно, лучший друг детства знает дорогу. Пальцы Санву: чуть кривоватый безымянный, ямка на указательном от поселившейся там ручки, мозоли, царапина степлером — умело управляются и с рулем, и с коробкой передач. Кихун чувствует себя в раю. Уютном и тихом раю, где есть всё, что нужно, включая удобные кресла, сухость и отсутствие звуков, кроме немногословных ответов друга и капель, врезающихся в крышу. Кихун вносит в этот рай частичку хаоса. Ему весело. Наверное, он даже счастлив: улыбка голит зубы, когда очередной глупый вопрос всплывает в голове. Да, пожалуй, он и впрямь счастлив. А еще, после двенадцати часов на ногах, у него отекло все ниже пояса. — Неужели твои эти инвестиции — это так сложно? — он бурчит, стаскивая промокшие кроссовки вместе с носками, капли грязи пачкают коврик. — Знаешь, недавно я смотрел передачу про корейских финансовых мошенников. Там сказали… — Это все… непросто. Закинутые на переднюю панель конечности — щиколотки и икры выглядят припухшими. Санву не возражает. Кихун — дует губы; он делал так и в детстве, всякий раз, когда кто-то не соглашался с ним насчет правил игры. Кажется, Кихун что-то говорит. Или нет? Из душной, ароматизированной полутьмы салона он выхватывает, одну за другой, детали. Аджуммы в их районе верили, будто они знают все друг о друге, но Санву всегда считал, что «главное» так и осталось тайной для его хёна. Начиная с пяти лет, Санву нравилось его рассматривать. У хёна — вторая степень плоскостопия. Новый шрам. Родинка на лодыжке, ее он не замечал. Синяк, раздувшийся бледно-синим пятном прямо под кожей; Санву жмурит глаза за очками, потому что помнит слухи о бизнес-кредите на ресторанчик с лапшой и курицей, кредиторах. Машину он тормозит чуть резче, чем хотел. — Санву-я?.. Мне убрать ноги? — Кихун спешит извиниться, — Прости, я не знал, что тебя это раздражает, больше не стану. Колеса съезжают на пустую обочину. В такой час и в такую погоду в Ссанмун-доне спят даже бродячие коты, их тоже баюкает однообразный настук капель. Кихун рядом выглядит… смущенным. Рука тянется, сама, выключить поставленный на «плюс» климат-контроль. — Слушай, тут уже недалеко. Я дойду сам. Здесь слишком жарко, замечает Санву. Обожженные брызгами масла пальцы Кихуна застывают на ручке — чуть сжимая пластик, будто ему боязно, — когда Санву первый целует его, перегнувшись через пол-салона. К тому моменту у Кихуна уже давно влажно между бедер. * Ямка на указательном, шершавый порез скобой — на среднем. Он чувствует их, когда Санву вводит внутрь пальцы. Всего два, но это уже чересчур. Трахаться в машине ему не впервой, однако почему-то именно сейчас Кихун ощущает себя угловато-нескладным, таким же неправильным, как заниматься сексом с лучшим другом, которого ты не видел годами. Слишком длинные ноги. Вдобавок, гудящие. Лодыжки спутаны джинсами и бельем. Кудрявая макушка бьется о крышу — он хотел позволить Санву сделать это, когда кончики пальцев вдавливаются в трепещущие стенки; вобрать чуть колючую от щетины кожу на горле в рот. Кровоподтеки на теле назойливы и постоянны, но след от Санву… Пожалуй, что приятен. У них один механизм: лопающиеся сосуды. Кровь разливается внутри вместе с теплом по мышцам и превращается в синяк. Или засос. Или гематому. Все оттенки: синий, фиолетовый, багровый — и, наконец, зеленовато-желтый, похожий на круги фонарей на улицах. В отражении очков Санву Кихун видит себя: но какую-то мутную, полупрозрачную версию. Тогда Кихун вновь целует его, очень мокро. С языком. Как-то даже по-собачьи. — Прости, — выдыхает Санву, отстранившись с мокрым «чмоком». «Прости» — худшее слово, которое ты можешь сказать любовнику, раздвигая его пальцами и лаская второй ладонью темные соски. Бедра делают неуклюжие взмахи, все-таки, Кихуну больше не двадцать, и порой, особенно после кухни, у него ломит колени. Тем не менее, он бы соврал, если бы сказал, что не хотел оказаться здесь — чувствуя тяжелый член «друга детства» под собой. — У меня давно никого не было. — Ничего, — нежная, понимающая улыбка расползается по губам. — У меня тоже. После того, как я купил этот бизнес… Большим пальцем Санву обводит половые губы. Набухшая плоть легко скользит. Жаль, Кихун слишком растерян, чтобы попросить его повторить: найти выступ клитора и довести до оргазма за пару минут; это ему показал кто-то из прошлых любовников, кто-то, кто исчез из «лав-мотеля» на следующее утро, оставив ему чувство грязи — внутри и снаружи. — …стало как-то не до развлечений. — Кихун усмехается. А потом приподнимает бедра. — Думаю, я готов. Лишь в этот момент Санву осознает, как болезненно у него стоит. — Презерватив? Чужие глаза — большие, темные, блестящие, как две черных точки — выражают разом все возмущение мира. — Ты издеваешься, Санву-я? За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я на работу с целым мотком хожу?! Извинение, очередное и неуместное, Санву проглатывает с вязкой слюной. Он чувствует себя пьяным, таким пьяным, будто им с Кихуном вновь шестнадцать и пятнадцать, хотя сейчас он уже давно не пил. В последний раз корпоративный «психолог-коуч» едва не отчитала его, как мать — того пятнадцатилетнего мальчишку, еще в Ссанмун-доне. Когда он входит меж складок членом, а Кихун — его Сон Кихун, чуть костлявая, но все еще кругловатая грудь — вздрагивает, хныча где-то сверху, это похоже именно на них. Горько-сладкие таблетки. Они захватывают, пленяют серотонин, заставляя его оставаться в мозге. Он движется бедрами навстречу. Подмахивает в жарком воздухе, пока лобовое стекло снаружи заливает холодный дождь. Теперь очередь Санву — дышать, как собака, раскрытым ртом. Каким-то образом «психолог-коуч» тогда прознала, что Чхо Санву уже третью неделю запивает антидепрессанты рюмкой соджу. Сказала: но это может убить вас. Его Кихун не пахнет ни горечью, ни сладостью фармацевтической химозы. Откровенно говоря, в его кожу въелась кухня после долгого рабочего дня. Специи, масло, соуса и жирный пар. Почему он не чувствует отвращения? Чхо Санву ненавидит неидеальность. Но то, как его губы находят сосок Кихуна, а член пульсирует в тесноте — само по себе идеально. Они снова целуются. Раз или два. В салоне просто неприлично громко, от их движений прыгает ароматизатор на зеркале. Сердце бьется в горле и внизу живота одновременно. Мама, его заботливая, едва строгая омма, однажды пригрозила ему тем же, чем и безликая женщина в мягком кресле: Сон Кихун и его авантюры загубят юного гения Ссанмун-дона. Сейчас, на грани оргазма, Санву задается вопросом. «Секс в машине — достаточно авантюрно? Разве не я был тем, кто его поцеловал, кто привел его в свою машину?» Его друг детства прерывисто стонет, кусая губы. Ногти скребут по подголовнику. Весь сжимается изнутри: это до боли тесно, горячо; и то, как даже брюки Санву намокают от смазки — тоже. Идеально. «А кончить внутрь?» Кихун вскрикивает. Бросается его обнимать, руками за шею так, что копна удивительно-мягких волос залезает даже под очки. Между вздохами он шепчет, что иногда думал о нем. Злился, обижался и радовался, когда разговаривал с его матерью у рыбного ларька — она хвасталась стажировкой сына в Штатах. Хоть у кого-то все получилось. «Санву-я». Прежде, чем кончить, он загоняет член до упора — Кихун чувствительный после оргазма, но гладит, принимая, его по голове. Пальцы пробегаются по волосам и переносице, там, где съезжают очки. На удивление, все заканчивается легко, словно обрывается натянутая не одно десятилетие тонкая старая леска. Сперма наполняет Кихуна, и он стыдливо — щеки горят, плечи дергает — радуется этому. Тоже: не впервой. Они делят воздух между губами, одни и те же запахи и липкие ощущения, но в этот момент к Санву приходит осознание. Такое ясное, кажется, это — настоящий оргазм. Белая вспышка эндорфинов после дозы антидепрессантов, способной свалить с ног здоровую лошадь. Санву кладет дрожащую ладонь на чужую ягодицу и тихо зовет: — Кихун-хён… У человека над ним дрожат ресницы и распухают от поцелуев губы. — М? — Я думаю, мы больше не можем быть друзьями. Your power is drained, so you cannot go through walls You're caught in this matrix, don't know where you play it You hate it, it could be your favorite if you make it your friend