Милосердие бездны

Глава 1. Звон тишины Когда с его головы сорвали мешок, мир не обрел красок. Он лишь сменил один вид черноты на другой — серый, пыльный, пропахший плесенью и старым деревом. Гарри не помнил, как закончился последний круг Круциатуса. В его сознании всё еще пульсировал ритмичный, механический крик — его собственный голос, ставший чужим за этот месяц. Боль в подвалах поместья Малфоев была острой, как битое стекло, она не оставляла места для мыслей. Но здесь, в этой комнате, было нечто иное. Его швырнули на пол. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным щелчком. Послышался скрежет засова, а затем — шаги, удаляющиеся по коридору. Гарри лежал неподвижно. Его щека прижалась к ворсу старого ковра, который когда-то, кажется, был зеленым. Теперь он был бурым от пыли и времени. Воздух был неподвижен. В нем не было ни стонов других заключенных, ни смеха Пожирателей, ни сухого треска заклинаний. Только тишина. Она была настолько плотной, что в ушах начал нарастать тонкий, сводящий с ума свист. Он попытался пошевелить рукой. Левое плечо отозвалось резкой вспышкой, заставив его закусить губу до крови. Одежда — лохмотья, оставшиеся от школьной формы — прилипла к телу, пропитавшись засохшей сукровицей. Он не знал, какой сегодня день. Месяц в подвалах превратил время в липкую кашу из забытья и агонии. Прошел час. Или, может быть, пять. Гарри заставил себя сесть. Голова закружилась, комната качнулась, и стены, обитые темными обоями с тусклым серебряным узором, угрожающе придвинулись ближе. Он узнал этот узор. Переплетенные змеи. Герб Блэков. Площадь Гриммо, 12. Его наследство. Его убежище. Теперь — его персональный склеп. Окно было заколочено досками, сквозь щели которых пробивался тусклый, серый свет лондонского дня. Гарри подполз к углу и свернулся в клубок. Он ждал удара. Ждал, когда дверь распахнется и начнется новый круг. Но никто не приходил. Раз в несколько часов внизу двери открывалась узкая щель — «кошачий лаз». Туда просовывали поднос с кружкой воды и куском черствого хлеба. Гарри не ел. Он только пил, жадно, до спазмов в пустом желудке, и снова забивался в угол. На третий день — или четвертый — он начал разговаривать сам с собой. — Рон… Гермиона… — его голос был похож на хруст сухих листьев. Он повторял их имена, пытаясь вызвать в памяти их лица, но они расплывались, стирались, замещались алыми вспышками боли. Он закрывал глаза и видел только бледное лицо Волдеморта и холодный блеск его глаз. Весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Осталась только эта пыль, этот холод и этот свист в ушах. На пятый день он перестал ждать. Он просто лежал посреди комнаты, глядя в потолок, где в углах скопилась густая, серая мгла. Его воля истончилась, превратившись в прозрачную нить, готовую лопнуть от малейшего дуновения. И именно тогда засов на двери заскрежетал снова. Это не были тяжелые шаги охранников. Звук был мягким, почти невесомым. Сначала в комнату проник запах — не гниль, не медь и не пот. Запах горького миндаля и свежего снега. Дверь открылась плавно, без единого скрипа. В полосе света из коридора стояла женщина. Её фигура в строгом черном платье казалась вырезанной из обсидиана. Она не спешила входить. Она стояла в проеме, наблюдая за ним с тем спокойным, почти научным интересом, с каким наблюдают за угасающим насекомым в банке. Гарри не пошевелился. Он даже не поднял головы. Ему было всё равно. — Твои глаза… — произнесла она. Голос был глубоким, ровным, в нем слышалась певучесть, несвойственная англичанам. — В них всё еще теплится остаток сопротивления. Это утомительно, не так ли, Гарри? Она вошла и закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. — Меня зовут Дарья Николаевна, — она подошла ближе, и шорох её подола по паркету показался Гарри оглушительным. — Тебя долго мучили. Грубо. Примитивно. Те, кто был до меня, пытались сломать твое тело, надеясь, что дух последует за ним. Они не понимали, что дух питается болью. Боль делает тебя героем в собственных глазах. Она остановилась в двух шагах от него. Гарри почувствовал исходящий от неё холод. — Я здесь не для того, чтобы причинять тебе боль, — она медленно опустилась на корточки, её юбки расправились по полу черным кругом. — Я здесь для того, чтобы забрать у тебя то, что мешает тебе быть свободным. Твою надежду. Она протянула руку — тонкую, бледную, в безупречно чистой перчатке — и коснулась его щеки. Контраст между холодной лайковой кожей и его горячечным, грязным лицом был невыносимым. — Ты совсем один, мальчик. В этом огромном доме, в этом огромном мире. Никто не придет. Никто не ищет тебя. Те, кого ты любил, уже привыкают к новым хозяевам. Или удобряют землю в лесах. — Уходи… — прохрипел Гарри, пытаясь отстраниться, но спина уперлась в ножку тяжелого шкафа. — Куда? — она склонила голову набок, и прядь её темных волос упала на плечо. — Это мой дом теперь. И ты — его часть. Мы начнем с малого. Мы научимся тишине. Она достала из складок платья маленькую серебряную ложечку и флакон из темного стекла. — Пей. Это не яд. Это покой. То, чего ты лишен был целый месяц. Гарри плотно сжал челюсти. Дарья Николаевна не рассердилась. Она просто продолжала смотреть на него своими прозрачными, как лед, глазами. — Ты можешь бороться. Можешь выплеснуть это на пол. Но завтра ты всё равно выпьешь. И послезавтра. Твоя воля — это замок из песка, Гарри. А я — прилив. Она прижала флакон к его губам, и запах лекарственных трав — душный, тяжелый — заполнил его легкие. — Давай, Гарри. Отдай мне свою боль. Она тебе больше не понадобится. В комнате на площади Гриммо, где когда-то звучали смех и споры Ордена, воцарилась новая, вязкая тишина. Дарья Николаевна начала свою работу. Медленно. Методично. Лишая героя не жизни, а смысла её продолжения.