Милосердие бездны

Глава 5. Чай с привкусом меди Смеркалось. Пыль в лучах затухающих магических свечей казалась золотистой взвесью, медленно оседающей на раскрытые папки. Гарри не знал, сколько времени он провел, вчитываясь в сухие канцелярские строки. Перед его глазами проплывали отчеты о «случайных» встречах, графики его эмоциональных всплесков, рекомендации по «корректировке окружения». Каждое его слово, каждый жест в Хогвартсе, как выяснялось, был задокументирован и проанализирован людьми, чьих имен он даже не слышал. Дверь библиотеки бесшумно отворилась. В проеме стоял домовик в чистой, накрахмаленной наволочке с гербом Блэков. Он молча поставил на край стола серебряный поднос и так же тихо исчез, растворившись в густом сумраке коридора. Гарри посмотрел на фарфоровую чашку. От неё поднимался тонкий пар, пахнущий цитрусом и чем-то еще — глубоким, землистым. Он протянул руку, и шелк рукава едва слышно шурхнул о дерево. Пальцы коснулись горячего бока чашки. Тепло было почти болезненным, оно напоминало о том, что он всё еще состоит из плоти и крови, а не из бумаги и чернил. — Ты нашел то, что искал? — голос Дарьи Николаевны раздался из самого темного угла комнаты. Она сидела в кресле, которое Гарри раньше не заметил, скрытая выступающим книжным шкафом. Гарри вздрогнул, едва не расплескав чай. — Я нашел то, что вы хотели, чтобы я нашел, — ответил он. Голос звучал глухо, словно он говорил из-под толщи воды. — Вы мастерски подбираете факты. — Факты не нуждаются в подборе, Гарри. Они просто есть, — она поднялась и медленно подошла к свету. В руках она держала тонкий стеклянный бокал с темной жидкостью. — Ты можешь ненавидеть меня за то, что я разрушаю твою иллюзию. Это естественная реакция. Умирать за правое дело — красиво. Осознавать, что тебя использовали как одноразовый артефакт — унизительно. Гарри сделал глоток. Бергамот обжег язык, но следом пришло странное онемение. — Вы хотите, чтобы я возненавидел Дамблдора. Хотите, чтобы я переметнулся на вашу сторону из мести. — Месть — это слишком горячее чувство для этого дома, — Дарья остановилась напротив, глядя на него поверх края своего бокала. — Я не хочу твоей ненависти к нему. Я хочу твоего безразличия. Пока ты любишь или ненавидишь своего наставника, ты всё еще привязан к нему невидимой цепью. Ты всё еще его собственность. Я же предлагаю тебе стать... ничьим. — И тогда я стану вашим, — Гарри поставил чашку на поднос. Звон фарфора показался ему оглушительным. — Ты уже здесь, Гарри. Ты носишь одежду, которую я выбрала. Ты пьешь чай, который я велела принести. Ты читаешь бумаги, которые я открыла. Ты уже мой, просто твой разум еще цепляется за старые этикетки. Она протянула руку и медленно, кончиками пальцев, коснулась его запястья. Гарри не отстранился. В этом жесте не было нежности, скорее — проверка реакции, как у врача, простукивающего рефлексы. Её пальцы были сухими и неподвижными. — Расскажи мне, — прошептала она, — когда ты в последний раз принимал решение самостоятельно? По-настоящему. Не под давлением пророчества, не из чувства долга перед друзьями, не ради спасения школы. Просто потому, что этого хотел ты? Гарри открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли. Он вспомнил турнир Трех Волшебников — он не хотел в нем участвовать. Вспомнил поход за крестражами — это было задание Дамблдора. Вспомнил даже свою первую встречу с Хагридом — его буквально вытащили из одной реальности и вбросили в другую. — Видишь? — Дарья Николаевна чуть сжала его запястье. — Вся твоя жизнь — это реакция на чужие стимулы. Ты — идеальный механизм, Гарри. Но механизму нужно топливо. Твоим топливом была надежда на то, что после войны наступит «мир». Теперь война закончена. Твой мир наступил. И выяснилось, что в нем для тебя нет места, кроме этого кресла. — Почему вы так возитесь со мной? — Гарри поднял на неё глаза. В них сквозь туман усталости промелькнула искра прежнего упрямства. — Если я — просто сломанный механизм, почему бы не выбросить меня? Или не стереть мне память, как Гермионе? Дарья улыбнулась. Это была первая её улыбка, которая показалась Гарри почти живой, и от этого стало еще страшнее. — Стереть память — значит уничтожить ценность опыта. Лорд Волдеморт ценит качество. Ты — самый сложный узел в этой истории. Развязать тебя, не разорвав ни одной нити — вот истинное искусство. Я хочу, чтобы ты пришел к пониманию новой реальности сам. По доброй воле. — По доброй воле? — Гарри горько усмехнулся. — Запертый в этом доме? — Двери не заперты, Гарри. Ты можешь выйти прямо сейчас. Она отпустила его руку и сделала приглашающий жест в сторону коридора. — Выйди на улицу. Посмотри на патрули дементоров над Лондоном. Посмотри на лица людей, которые теперь кланяются каждому человеку в черной мантии. Пойди в «Дырявый котел» и скажи, что ты — Гарри Поттер. Как ты думаешь, через сколько минут тебя сдадут властям? Через сколько секунд на тебя наставят палочки те, кого ты защищал? Гарри молчал. Он знал ответ. Он видел это в глазах тех, кто проходил мимо него, когда его вели под конвоем в Малфой-мэнор. В них не было сострадания. Только страх за собственную шкуру и облегчение от того, что «это происходит не со мной». — Тебе некуда идти, — продолжала она, и её голос обволакивал его, как кокон. — Твой мир исчез. Твои друзья либо мертвы, либо сломлены так же, как ты. Единственное место на всей планете, где ты в безопасности — это здесь. Со мной. Она подошла к окну и одним движением сорвала одну из досок. В образовавшуюся щель хлынул холодный ночной воздух, пахнущий гарью и дождем. — Почувствуй это. Это запах твоего поражения. Оно холодное, Гарри. Оно безразличное. Гарри подошел к окну. Он видел тусклые огни города, над которыми кружили черные силуэты. Лондон задыхался под гнетом новой власти, и он, «Избранный», ничего не мог с этим сделать. Его магия внутри него ворочалась, как раненый зверь, но обруч на шее не давал ей выплеснуться. — Я не хочу так жить, — прошептал он, глядя в темноту. — Знаю, — Дарья Николаевна встала за его спиной. — Поэтому ты и здесь. Ты научишься не «жить». Ты научишься существовать в тишине. Без борьбы. Без боли. Без Гриффиндора. Она положила руку ему на плечо. Её ладонь была неожиданно теплой сквозь тонкий шелк рубашки. Гарри не вздрогнул. Он просто смотрел в ночь, чувствуя, как внутри него что-то окончательно умирает. Это не было внезапным концом — скорее, медленным угасанием последней свечи. — Завтра мы начнем учить другой алфавит, — сказала она. — Буквы, которыми написаны законы этого мира. Ты поймешь, что справедливость — это тоже иллюзия, созданная для того, чтобы удобнее было управлять толпой. А теперь иди спать. Сон — это единственное время, когда ты еще принадлежишь себе. Пока что. Она закрыла окно. Тишина библиотеки снова стала абсолютной, тяжелой и вязкой. Гарри развернулся и пошел к выходу. Он шел по мягкому ковру, и его шаги не издавали ни звука. Он чувствовал на себе её взгляд — спокойный, изучающий, лишенный всякого тепла. В ту ночь ему снился Дамблдор. Старик стоял на краю башни и молча протягивал ему лимонный дольку, которая в его руках превращалась в серебряный обруч. Гарри хотел закричать, но вместо крика изо рта вылетал только серый пепел.