Милосердие бездны

Глава 6. Физика пустоты Утро в доме номер двенадцать не имело запаха росы или свежести. Оно пахло пылью, зажатой между тяжелыми складками портьер, и холодным воском догоревших за ночь свечей. Гарри открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в балдахин кровати. Шелк над головой казался бесконечным черным небом, лишенным звезд. Он чувствовал себя тяжелым. Каждое сочленение костей словно было залито оловом. Зелье, которое Дарья Николаевна давала ему накануне, продолжало действовать, превращая его мысли в медлительных рыб, плавающих в мутной воде. Дверь спальни открылась. На пороге стояла она — неизменная, собранная, в платье цвета запекшейся крови. В руках она держала стопку одежды. — Вставай, — произнесла она. — Сегодня день будет долгим. Твое тело слишком долго находилось в праздности. Нам нужно вспомнить, для чего оно предназначено. Гарри сел, сбрасывая тонкое одеяло. На нем была только сорочка, и он почувствовал, как прохладный воздух комнаты немедленно лизнул его кожу. Раньше он бы смутился или разозлился. Теперь он лишь безучастно наблюдал за тем, как Дарья подходит ближе. — Я сам оденусь, — сказал он. Голос был ровным, лишенным интонаций. — Одевайся, — она положила вещи на край кровати. — Это тренировочный костюм. Прошлые владельцы этого дома знали толк в дуэлях. В подвале есть зал, который помнит еще Регулуса и Сириуса. Там мы и проведем утро. Подвал встретил их запахом сырого камня и магии, которая застоялась здесь, как вода в закрытом колодце. Зал для тренировок был просторным, с выложенным из серого гранита полом. По стенам висели тренировочные манекены, изрезанные заклятиями десятилетней давности. Дарья Николаевна встала в центре зала. Она не снимала платья, но её поза — собранная, пружинистая — выдавала в ней опытного бойца. — Достань палочку, Гарри. Он замер. Рука непроизвольно дернулась к карману, но там было пусто. Его палочка — остролист и перо феникса — была сломана Волдемортом лично, в тот день, когда его привели в Министерство. — У меня её нет, — прошептал он. — Я знаю. Но магия не в дереве. Дерево — это лишь костыль. Настоящая сила течет в крови. И твоя кровь сейчас заперта. Она сделала приглашающий жест. — Попробуй зажечь свет. Просто «Люмос». Без палочки. Только воля и энергия. Гарри закрыл глаза. Он попытался вызвать в памяти тот самый свет, который столько раз спасал его в темноте. Он сосредоточился на кончиках пальцев, представляя, как тепло собирается в ладони. Он тужился, чувствуя, как лицо заливает краска от напряжения. Внутри него что-то шевельнулось — слабый, испуганный отблеск магии. Но стоило этой искре подняться выше, как обруч на шее отозвался ледяным холодом. Магия не просто погасла — она словно втянулась обратно, оставляя за собой ощущение тошноты и пустоты. — Видишь? — Дарья Николаевна подошла к нему. Её шаги по граниту звучали как удары молота. — Ты пытаешься использовать то, чего у тебя больше нет. Ты думаешь, что этот обруч — просто украшение? Нет. Это фильтр. Он пропускает только то, что я позволю. — Снимите его, — Гарри открыл глаза. В них на мгновение вспыхнула прежняя ярость. — Снимите это, и я покажу вам... — Что ты покажешь? — она резко сократила дистанцию, оказавшись вплотную. — Ударишь меня «Ступефаем»? Или, может, решишься на «Аваду»? Ты всё еще мыслишь категориями войны, которая закончилась твоим полным поражением. Ты — разоруженный солдат, Гарри. И это состояние должно стать твоим естеством. Она внезапно нанесла удар — ладонью, наотмашь. Гарри не успел среагировать. Его голова мотнулась в сторону, вкус крови мгновенно наполнил рот. Он пошатнулся, но устоял. — Защищайся, — приказала она. — Физически. Если твоя магия спит, пусть проснутся инстинкты. Или ты настолько привык полагаться на кусок дерева, что без него ты — пустое место? Она атаковала снова. Это не было похоже на дуэль. Это было избиение, методичное и холодное. Она двигалась с пугающей грацией, её удары были точными, нацеленными в уязвимые точки — ребра, солнечное сплетение, суставы. Гарри пытался блокировать, пытался нападать в ответ, но его тело, изможденное месяцем пыток, подводило его. Он задыхался. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Каждый раз, когда он пытался призвать магию на помощь, обруч на шее сдавливал горло, лишая воздуха. — Ты слаб, Гарри, — её голос звучал ровно, даже когда она наносила очередной удар. — Твоя сила была иллюзией, созданной поддержкой друзей и защитой Дамблдора. Без них ты — просто мальчик в пустой комнате. Посмотри на себя. Ты не можешь справиться даже с женщиной в платье. Она подсекла его ногу, и Гарри рухнул на жесткий гранит. Боль пронзила спину, вышибая дух. Он лежал, глядя в темный потолок, и чувствовал, как пол вытягивает из него остатки тепла. Дарья Николаевна опустилась на одно колено рядом с ним. Она взяла его за волосы и приподняла его голову. — Это и есть твоя реальность, — прошептала она. — Пол под тобой. Боль в ребрах. И полная невозможность изменить что-либо. Чем быстрее ты это примешь, тем меньше ты будешь страдать. Сопротивление — это роскошь, которую ты больше не можешь себе позволить. Она отпустила его волосы, и его голова глухо стукнулась о камень. — Завтра мы повторим. И послезавтра. Пока твоё тело не поймет: подчинение — это единственный способ избежать боли. Это физика, Гарри. Простая и неумолимая. Она поднялась и направилась к лестнице. — Полежи здесь полчаса. Почувствуй камень. Почувствуй свое бессилие. А потом поднимись и иди на кухню. Там тебя ждет завтрак. Если, конечно, у тебя хватит сил доползти до лестницы. Дверь наверху закрылась. Гарри остался один в полумраке тренировочного зала. Он чувствовал, как кровь из губы стекает на подбородок. Внутри него было пусто. Тот самый зверь, который когда-то рычал и рвался в бой, теперь свернулся в клубок и затих. Он не чувствовал ненависти. Он не чувствовал жажды мести. Он чувствовал только холод гранита и тяжесть обруча на шее. Дарья Николаевна была права: магия не лечила это ощущение. Она лишь подчеркивала его. Через сорок минут он медленно, цепляясь за стены, начал подниматься по лестнице. Каждая ступенька была испытанием. Каждое движение причиняло боль. Но он шел. Не потому, что хотел есть, а потому, что это был приказ. И этот приказ теперь был единственным, что заставляло его тело двигаться. В холле он на мгновение остановился у зашторенного портрета Вальбурги. Ему показалось, что из-под ткани доносится тихий, злорадный смех. Или это был просто шум крови в его собственных ушах.