Принять себя

Я в первый и, возможно, в последний раз рассматривал себя в настоящее ростовое зеркало. Во дворце оно было одно единственное и стояло в материнских покоях. Таких зеркал — из стекла с амальгамой — не делали ни в одной из земель. Здесь, чтобы увидеть своё отражение, пользовались гладкими металлическими пластинами. Но как бы их ни полировали, те всё равно чуть кривили и плохо передавали цвет. А вот такое чудо привозили откуда-то совсем издалека. Даже не с морского побережья, а как бы не из-за моря. Большую часть времени зеркало находилось в специально сделанной для него нише, закрытое драпировкой из плотной ткани. Смотреть в него мать разрешала крайне редко и только по большим праздникам, но не потому что это было плохой приметой. Его таким способом берегли. Считали, что когда зеркало показывает отражение — оно изнашивается. Чем чаще им будут пользоваться, тем быстрее оно испортится. И вот сейчас был тот редкий случай, когда мать разрешила посмотреться в зеркало всем желающим. Не вообще всем, а своим детям, подругам и приближенным дамам. Новость разошлась по дворцу быстро, и к матери то и дело норовили заглянуть дворцовые обитатели. Но их даже на порог не пускали, потому что зеркало одно и его на всех не хватит. Когда-то во дворце было ещё и второе, но оно разбилось. Осколки не выбросили, а собрали, обточили, приклеили на основу и получили десяток обычных ручных зеркал и полтора десятка совсем крошечных, размером с монету. Пять самых больших арсан отдал своим детям, а остальные со временем были дарованы приближенной знати. В вещах тушканчика тот кусочек сохранился, но смотреть только на лицо и увидеть себя в полный рост — это не одно и то же. Породистый, сука, как арабский скакун! Роста во мне было где-то метр семьдесят. Болезненная худоба уже ушла, и я перестал быть похож на узника концлагеря. Но дальше набор массы тела застопорился, поэтому плечи были узкие, а запястья — тонкие. Но огрехи фигуры прекрасно скрывало длинное верхнее платье, подпоясанное наборным золотым поясом, за который был заткнут мой неизменный тирок. Волосы у меня были каштановые и такие же вьющиеся, как у отца. Но у арсана они были жесткие и стояли дыбом, делая его прическу похожей на львиную гриву. А мои были мягкие и обрамляли лицо крупными волнами. Большие карие глаза, прямой греческий нос и скульптурно вылепленный подбородок. Мой старший брат тоже хорош, но я лучше! Лицо наследника сильно поганит бородка, которую он пытается отращивать. И ладно бы она была достойная и ухоженная, как у отца. Но нет, там три пучка жиденьких волосиков, топорщащихся в разные стороны. Я же такой ерундой не страдаю. Всё, что у меня вылезает на лице, я безжалостно сбриваю. А особо настырные волосы и вовсе выдергиваю. Заодно, по старой привычке, ровняя и брови. Что сегодня за праздник? Час назад прибыли сваты. Но не только они, вместе с ними явились ещё четыре других арсана. И, как я понял из разговоров в материнских покоях, это было не совсем обычно. Едва переступив порог дома, они сразу позвали отца на разговор. Тот кивнул жене, и понятливая мать позвала в свои покои всех детей, включая наследника, чтобы посмотреть в зеркало. А на самом деле, чтобы никто не пытался проявить неуместное любопытство, пока идёт серьёзный и явно не простой разговор. Сёстры с удовольствием крутились перед зеркалом, а вот братца одолевало любопытство. Он непрерывно нарезал круги по комнате, но выйти из покоев без разрешения матери не смел. Не успели все желающие насладится зеркалом, как в покоях появились двое стражников. — Асани Ашур, арсан требует тебя к себе! — Только Ашура? — неприятно удивился брат. — Что младшему делать возле отца? — Арсан-ваи-Нор приказал привести только асани Ашура-ваи-Нор! О как! Полные титулы в ход пошли. Такое игнорировать чревато. Мысленно пожав плечами, я направился к выходу из покоев матери, вновь приобретённым чутьём ощущая, как у брата закипает говно. Он же наследник, а зовут почему-то младшего. По правде сказать, брат относился ко мне равнодушно. С толикой презрения к убогому, но без ярко выраженной злобы или ненависти. Но вот в этот момент он был готов меня удавить. Стража привела меня в небольшую комнату, где вокруг низкого стола на мягких пуфиках сидели пять человек. Отец и четверо незнакомых мне арсанов. Самому младшему из них не было и сорока, а самому старшему явно перевалило за семьдесят. Оставшиеся двое были примерно ровесниками отца. — Пройди, сын, сядь, — велел мне отец, указав на место рядом со своим пуфиком. Я молча подошел к нему и опустился на подушку. Вполне себе нормальная практика. Тут часто сидели на полу, поэтому и столы невысокие. Так что мне было достаточно комфортно. — Рад видеть твоего младшего сына в добром здравии, арсан-ваи-Нор, — обратился к отцу самый старший. — Помню, год назад из-за болезни он даже с кровати встать не мог. Кто же сотворил это чудо? — Мой сын не был болен. Его проклял морской шаман! А снял проклятие врачеватель Ирваз. — И где же сейчас этот врачеватель? — спросил другой. — Он исчез. Должно быть принял на себя шаманское колдовство. — Люди — не монеты в женской руке. Они не исчезают бесследно, — хмыкнул самый младший. — После них всегда остаются или дела, или тела… — Что ты хочешь этим сказать, арсан-ваи-Та? — недобро прищурился отец. — Этот врачеватель Ирваз нынче ходит по моей земле. И рассказывает любопытные вещи. Например, что асани Ашур-ваи-Нор не человек, а кхар! Драсти, приехали! Я, может, и псих, но не черт же! Отец подавился воздухом, а потом громогласно расхохотался. — Что за нелепые бредни?! Ашур — мой сын! На нём моя метка! — Может, и бредни, — заговорил тот, что молчал до сих пор. — Только подобные сплетни на пустом месте не возникают. И не из уст человека, который, по твоим же словам, арсан-ваи-Нор, поднял твоего сына на ноги. Так почему врачеватель Ирваз сейчас ходит по ваи-Та, а не сидит на пиру за твоим столом? — Вы не верите слову арсана? — с нехорошей интонацией уточнил отец. — Слову арсана мы верим, — вновь заговорил самый младший. — Только хотим гарантий, что твоим ртом сейчас не говорит прислужник кхара! Мне сюда дочь отдавать! Я хочу быть уверенным, что когда через год или три она приедет навестить свою мать, то после её отъезда моя семья не потеряет рассудок. — Думай, что говоришь! — разозлился отец. — Злиться ты можешь сколько угодно, — тихо заговорил семидесятилетний дед. — Можешь даже выгнать нас, отказавшись от двух свадеб. А можешь за минуту развеять все наши сомнения. Ведь мы все знаем как это сделать. Покажи нам, арсан-ваи-Нор. — Показать… — отец на секунду задумался, а после я ощутил, как от него потянуло мстительным предвкушением. — Хорошо, я покажу вам. И если правдивыми окажутся мои слова, а не ваши подозрения, то вы… Каждый из вас мне заплатит за своё недоверие. Каждый из вас снимет ввозные пошлины на товары ваи-Нор сроком на полный круг! Не зная, чего ожидать, я занервничал, а арсаны переглянулись между собой. — Если асани Ашур-ваи-Нор не кхар, а человек, то я сниму пошлины! — первым поднялся на ноги молодой. — Я сниму! — встал следом старик. Я чутьём ощущал, что оставшимся двоим названная плата совсем не понравилась. Один даже пожалел, что пошел на поводу остальных, явившись сюда. Полный круг — это восемь лет. Должно быть, ввозные пошлины были для него солидной статьёй дохода, а теперь с частью из них придётся расстаться. Но всё же и они встали со своих мест. Отец удовлетворённо кивнул и повернулся ко мне. — Ашур-ваи-Нор, сними верхнее платье! А вот это было неожиданно! Но спорить сейчас с арсаном — себе дороже. Не разденусь я сам — он позовёт стражу, и одежду с меня стащат уже они. Хорошо хоть под платьем брюки надеты. Совсем голым не останусь. Я поднялся со своей подушки и положил на неё свой тирок. Отстегнул наборный пояс, через голову стащил с себя платье и небрежно уронил его на пол. Отец глянул на меня лишь краем глаза, протянул руку и слегка сдвинул вниз пояс брюк. Не сильно, только чтобы стал виден пупок. — Все видите! — довольно оскалился он. — Эту пуповину я сам резал! Вот он узел! А на ключице мой знак! — поднял он руку выше. — Остались ли у кого ещё сомнения?! — Теперь нет сомнений, — кивнул головой старик и сел на место. Следом один за другим опустились на пуфики и другие арсаны. — Оденься, господин Ашур, и можешь идти, — мягко сказал мне отец. — А вам, арсаны, сейчас принесут бумагу и письмо! Я физически ощущал довольство отца. Он сейчас на ровном месте поднял тонну золота. И его обращение — господин Ашур — тоже говорит немало. «Письмом» тут называли палочку-карандаш, и нужна она затем, что арсаны сейчас будут собственноручно писать указ о снятии пошлин с ваи-Нор. Слово — это хорошо, а бумага — надёжнее.