Искусство падения

Пари обрело свой ритм, свой четко отлаженный распорядок. Аластар исполнял свою часть с присущим ему грубым размахом и дотошной тщательностью мясника. Он не просто пытал Дина — он выстраивал сложную, многоактную симфонию страдания. И после каждого такого «акта», когда казалось, что от человеческого в пленнике уже ничего не осталось, наступала очередь Демиана. Дина не приводили силой. Его приносили. Бесчувственное, изуродованное болью тело бесцеремонно бросали на ковер перед камином в его библиотеке. И здесь, в этом тихом уголке Ада, с ним происходило самое коварное: его исцеляли. Плоть затягивалась, мышцы восстанавливались, переломы срастались в одно мгновение. Это была не милость, а высшая жестокость. Физическая боль отступала, как вода в момент отлива, чтобы обнажить куда более глубокие, невидимые глазом раны — в самой душе. Ад давал ему передышку, чтобы следующее падение ощущалось еще болезненнее. Дин приходил в себя здесь, на мягком ворсе, в убаюкивающем тепле огня. Он не метался и не кричал, просто лежал на боку, спиной к хозяину библиотеки, поджав колени к груди, пытаясь инстинктивно занять как можно меньше места. Это была поза затравленного, изможденного зверя. Напряжение читалось в каждом его мускуле. Он был собран, как сжатая пружина, и всем своим существом ожидал нового удара. Он молчал. Лежал с закрытыми глазами, стиснув зубы до скрежета, всем своим видом показывая, что это убежище — всего лишь продолжение его мучений. Но их не было. Только тишина, прерываемая потрескиванием поленьев. А иногда — музыкой. В какой-то момент Демиан начал говорить. Голосом ровным, спокойным и глубоким — каким говорят со смертельно больными. — Они используют против тебя самое сильное, что у тебя есть, — произнес он, глядя не на Дина, а на переливающиеся языки пламени. — И в этом их главное заблуждение. Они принимают твою верность семье за слабость. Не понимая, что именно любовь и есть тот стержень, что до сих пор держит тебя на плаву. Не упрямство. Не ярость бойца. Именно она. Дин не пошевелился, не подал и виду, что слышит. Но его тихое дыхание сбилось, стало чуть глубже. Он слушал. Пусть и сквозь густую пелену ненависти и боли — но слушал. — Сила, что движет тобой, рождена иным, — продолжал Демиан. Его длинные пальцы лениво поглаживали край бокала. Кубики льда тихо позвякивали о хрусталь, и этот звук казался Дину более громким, чем вопли за стенами особняка. — Их сила — от страха. От пустоты, которую они пытаются заполнить чужой болью и властью. Твоя же… иного происхождения. Более редкая. И потому — более хрупкая. Дин медленно, с видимым усилием перевернулся. Его глаза, запавшие и темные от боли, были теперь пристально устремлены на Демиана. В них не было доверия. Лишь настороженность, усталость и вымученный вопрос. — Зачем? — его голос был низким, хриплым шепотом, будто песок скребет по камню. — Что тебе с этого? — Мне интересно наблюдать, — ответил Демиан, и это была чистая правда, пусть и не вся. — Они повторяют одни и те же примитивные сценарии. Ты же… не вписываешься в здешнюю унылую обстановку. Как свежий ветер в затхлом склепе. Дин фыркнул, коротко и сдавленно, но в этом звуке было куда больше горького измождения, чем насмешки. — Ветер? Меня тут рвут на части. Я гребаный фарш. — Меня интересует не плоть, — парировал Демиан, наконец поворачивая к нему голову и встречая его взгляд. — Мне любопытен дух. Тот самый, что отказывается гаснуть. Нравится… наблюдать за этим феноменом. — Надоест наблюдать — присоединишься? — в охрипшем голосе охотника прозвучал вызов, последний бастион гордости. — Если бы я этого хотел, тебя бы уже здесь не было, — слова Демиана повисли в воздухе, холодные и неоспоримые. — Аластар ломает скалу тараном. Я же изучаю ее структуру. Ищу трещины. Дин приподнялся на локте, вглядываясь в лицо Демиана, в его спокойные глаза, пытаясь разгадать подвох. — И? Нашел? — спросил он с подчеркнутым скепсисом. — Они есть у всех, — Демиан позволил себе легкую, едва заметную улыбку, не смягчающую выражения глаз. — Именно через них внутрь проникает свет. Или тьма. Все зависит от того, кто и с какой целью их ищет. У тебя же их множество, Дин. И самая глубокая — это твоя жажда быть нужным. Дин вздрогнул, словно под кожу вогнали раскаленную иглу. Эти слова попали в цель точнее любого ножа, выбивая воздух из легких. Он снова замолчал, но уже не отворачивался. Его взгляд, тяжелый и подозрительный, скользил по темным корешкам книг, по играющему пламени камина. — Ты не похож на них, — наконец выдохнул он, и в его голосе звучала растерянность. — Я старше, — просто сказал Демиан. — Жестокость ради жестокости — удел тех, у кого не хватает воображения найти более изящное решение. Он поднялся с кресла с танцующей грацией и подошел к стеллажу. Он чувствовал спиной взгляд Дина. Напряженный, колкий. — Они сломают тебя, — сказал Демиан без эмоций, проводя пальцем по гладким переплетам. — Это неизбежно. Вопрос лишь в том, что останется. Опустошенная оболочка… или нечто иное. — Иное? — Дин проигнорировал первую часть, инстинктивно ухватившись за вторую. Демиан обернулся к нему, и его взгляд был прямым и открытым. — Смерть — не единственная форма сопротивления, охотник. Иногда куда больший протест — это продолжать оставаться собой. Вопреки всему. Особенно здесь. Дин смотрел на него, и в его глазах, помимо вечной боли, впервые появилось нечто новое — похожее на слабый, опасливый интерес. И в этот самый миг, будто сквозь толщу воды, из-за пределов библиотеки донесся знакомый металлический скрежет — нарочито грубый звук, которым Ад напоминал о своих правах. Зов Аластара. Время вышло. Демиан лишь бросил взгляд в сторону источника звука, его лицо вновь стало непроницаемой маской. Дин медленно, с видимым нежеланием поднялся на ноги. На долю секунды он задержал взгляд на бокале в руках Демиана, словно пытаясь унести с собой хотя бы этот звук позвякивающего льда. Он вышел, и дверь беззвучно закрылась за ним.