Не в этой жизни

      Одному против всех этих нацистских тварей Штиглицу было не устоять - он это понял ровно в тот момент, когда очередной офицер заляпал своей кровью чистую выглаженную форму. Комната, в которой позже найдут труп фашистской шишки, пахла сыростью. Сдох, как собака, даром, что высший чин. Жизнь его ничего не стоила, но цеплялся он за неё, как утопающий за соломинку. В наливавшихся красным цветом чёрных глазах Хуго видел животное желание жить, продолжать своё дрянное существование. Вряд ли офицер с кинжалом в горле задумывался о том, сколько таких же трупов было у него за спиной. И в этом главная проблема. Никто из тринадцати человек не раскаялся. Возможно, просто не успели, но зная этих немецких шавок, Штиглиц был уверен, что этого бы не произошло никогда.       Всего тринадцать человек. Если собрать их в одной комнате, то может показаться, что это довольно много. Но эти букашки не сравнятся с миллионнами преданных псов фюрера. Тринадцать - лишь капля в море. И Хуго даже подумывал над другим планом, более грандиозным, глобальным. Однако на тринадцати ему, похоже, придётся остановиться, ведь дотошный штурмбаннфюрер, который суёт длинный нос не в своё собачье дело, костьми ляжет, но добьётся того, чего желает. Видимо, тогда майор Хелльстром хотел пополнить ряды своих зверушек строптивым сержантом.       Сжав челюсть, Хуго смотрел сквозь решётку на часового, что сидел и листал газету. "Чёрт бы их побрал", - охраннику повезло, что Штиглиц был заперт за толстыми прутьями, иначе бы от зелёного парнишки осталось лишь пустое место. Уж в методах убийства и пытках сержант толк знал, как, впрочем, все люди, носившие форму СС. Немудрено, что штурмбаннфюрер вдоволь насладится стонами боли, мольбами прекратить, красными лужами и металлическим запахом свежей крови, которая алыми дорожками будет стекать в люки канализации. В этом они с Дитером были похожи.       Одно дело убивать евреев, но совсем другое - немца, сержанта, предателя. Было в этом нечто вдохновляющее, что заставляло майора победно ухмыляться, держа губами тонкую сигарету. Он нашёл того, за кем долгое время охотились, на кого точили зуб. Именно он, Дитер Хелльстром, сейчас стоял у клетки со зверем и делал ровные затяжки. Именно в его руки попал неуловимый Хуго Штиглиц, дерзкий и яростный противник Рейха, жестокий убийца тринадцати офицеров. Отрадно было наблюдать, как изменился взгляд Хуго за два дня в камере. Осунувшееся лицо с острыми скулами и грубыми чертами - выглядело это откровенно жалко, - но глаза стали ещё жёстче, в них плескалась не только глупая злость, в них горела ненависть. И направлена она была именно на Дитера. Хелльстром знал, что Штиглицу осталось немного - в ближайшее время того казнят, однако сейчас ему сердобольно разрешили попытаться выудить из предателя полезную информацию. Личное дело Хуго он прочитал от корки до корки, и там не было ничего такого, о чём можно было его допросить. Поэтому в глубине души Дитер понимал, что делает это не на благо Германии, на судьбу которой ему наплевать - он на стороне победителей, - а ради собственного, постыдного удовольствия. Раньше, когда Хуго ещё был в рядах СС, Дитер мечтал дать ему, как последняя шлюха, прямо в кабинете. Но сейчас всё намного лучше: теперь активная позиция в его руках.       Чтобы связать руки сержанта, пришлось изрядно попотеть. Один охранник вжимал того лицом в пол, другой сидел на спине и держал предплечья: это позволило штурмбаннфюреру сковать конопляным жгутом руки Хуго. Связывать запястья Штиглица было приятно: Хелльстром смотрел, как жёсткая верёвка стягивает кожу, раздражает её, оставляя красные следы, руки медленно теряют прежний цвет, наливаются красным. Зверь попал в капкан, а перед мордой маячит охотничье ружьё. Его судьба уже была решена. Но охотнику хочется поиграться, посмотреть на страх и бессильную ярость животного.       Мужчина, державший голову Штиглица, стукнул того меж лопаток, выбивая тихий хрип. Дитер кинул на него гневный взгляд: на такие хрипы и стоны право имеет только он, штурмбаннфюрер. Охранник стушевался и опустил глаза, ослабляя хватку на загривке предателя.       Хуго вели по какому-то коридору, держа под руки, словно опасного преступника, кем, впрочем, он и являлся в этих стенах. Дитер шёл впереди, и стук его военных ботинок эхом раздавался в пространстве. Сердце сжималось при взгляде на спину, обтянутую кожаным плащом. Никогда сержанту Штиглицу не было так страшно: ни когда он увидел своё лицо в газете с подписью "в розыске", ни когда убивал в первый раз.       Его кинули на холодный пол. Он лежал боком и буравил взглядом стену. Хуго понимал, что рано или поздно это бы произошло. Старался свыкнуться с мыслью о смерти, и ему казалось, что получалось, когда он прятался в подвалах и лесах, далеко от немецких шакалов; но всё же желание жить не только на благо этого мира, но и для себя терзало остатки сердца. Сейчас, столкнувшись лицом к лицу с штурмбаннфюрером, сержант понял, что лучше бы тот убил его, расстрелял прямо у стены при входе в этот саркофаг. Всё лучше, чем отдавать власть над собой, своей жизнью в чужие руки, тем более в такие безжалостные, хоть и, признаться, красивые. От Хелльстрома веяло этой самой блядской властью, несмотря на острые и мальчишеские черты лица, которые почти не поменялись с момента их последней встречи. Его кривая ухмылка не предвещала быструю смерть - она не удовлетворит изнеженное эго майора, а оно было у него поистине раздутое. Хуго в очередной раз подумал о том, что лучше бы его кровь от смертельного пулевого ранения осталась на стене, что послужило бы воспоминанием о сержанте Штиглице, который посмел пойти против интересов Рейха.       Охранник, обидевшись на Хуго за реакцию майора, будто случайно наступил Штиглицу на раскрытую ладонь. Гвозди на подошве впились в жёсткую от мозолей кожу, оставляя грубые порезы и проколы. Кровь капала на бетонный пол почти бесшумно, её тёмный бордовый цвет смешивался с пылью и грязью. Сержант закусил губу: не от боли - на его судьбу выпадало и нечто похуже, - а от унижения, смешанного с мазохистским интересом. На что хватит ума молодого штурмбаннфюрера? Какие изощрённые пытки тот опробует на нём? Дитер всегда был заносчивым пареньком, чем иногда смешил Штиглица: хрупкий, с тонкими чертами лица, - этакий пережиток имперской Германии, зато в глазах всегда плескались высокомерие и пренебрежение к остальным, да и вёл себя дерзко, иногда не замечая границ.       Некогда низший чин, а ныне - штурмбаннфюрер. "Прошу любить и жаловать", - Хуго мысленно ухмыльнулся.       - Heben sie es auf! - возглас Хелльстрома был похож на лай злой немецкой овчарки: надрывный, под конец хриплый, где-то срывающийся по случайности на скуление. Хуго слышал лишь голос Дитера, но слов не понимал - они смешивались в непонятные звуки, даже отдалённо не напоминавшие осознанную речь. Его снова взяли под руки и подняли, Штиглиц противился и даже ногой попал кому-то из двоих рядовых. Но ответ не заставил себя долго ждать, и чей-то острый локоть вонзился в солнечное сплетение, выбивая из лёгких воздух. Хуго, игнорируя рвотные позывы от недостатка воздуха, постарался твёрдо выстоять на своих двух, а не висеть безвольной куклой на предплечьях двух дрессированных нацистских псов.       Дитер завороженно смотрел на обессиленного Штиглица, который изо всех сил старался держаться на ногах, не показывать свою слабость пытливому взгляду врага. Но Хелльстром видел его насквозь, ещё тогда, в далёком прошлом, сержант был объектом его стратегических наблюдений, так что он изучил того достаточно хорошо, чтобы понять состояние своего допрашиваемого. Верёвку, что оплетала запястья Хуго, просунули через железное крючок-кольцо, прибитое к бревну. Теперь взгляд его был направлен на обструганную древесину.       - Schwachköpfe, raus hier, - Хелльстром шипел не хуже змеи, заставляя рядовых вытянуться по струнке и чопорными шагами направиться к выходу.       Дверь закрылась с громким хлопком, повороты ключа в разъёме - словно гвозди в крышку гроба - не оставляли никакой надежды на лучший исход. Он один, привязан к столбу и почти ничего не видит. Стоили ли те тринадцать жалких жизней одной честной и благородной? И было ли вообще что-то благородное в убийстве людей?       - Где же ваша спесь, Штиглиц? - Дитер говорил снисходительно, нагло и самоуверенно, растягивая гласные, будто задавал глупому ребёнку вопрос, заранее зная, что тот на него не ответит. Хуго сжал челюсть - до чёртиков хотелось вмазать этому зазнавшемуся майору и выплюнуть в его самодовольную мордашку всё своё мнение, но он ничего не сказал, лишь выдохнул чуть громче обычного. - Так я и думал.       Хелльстром стал приближаться к висящему телу, его шаги были угрожающе медленными. Хуго мало что видел из-за маячащего перед носом бревна, отчего чувства стали острее: он слышал шорох плаща, трение его о ткань штанов; слышал тихие звоны шпор на сапогах. Его уха коснулось тёплое, немного сбивчивое дыхание, а чужие руки легли на плечи, после чего опустились на грудь.       Штиглиц дёрнулся и попытался ударить штурмбаннфюрера ногой. Эта предсмертная агония показалась Дитеру смешной и глупой: немецкий сержант сидит на привязи, словно собака, и лает, но укусить по-настоящему не может. Он ещё сильнее вжался в чужую спину, одной рукой доставая из чехла нож, отобранный у сержанта при досмотре.       - Meine Ehre heißt Treue, - насмешливо шепнул штурмбаннфюрер, подставляя кинжал СС к выбритой шее Хуго. - Свою честь ты уже потерял, и бояться тебе нечего, - он надавил на горло, аккуратно цепляя кадык. Штиглиц сжал кулаки и двинул плечами, надеясь скинуть с себя всё лишнее. Он был похож на необъезженную лошадь: красивый в своей дикости, гордый и вспыльчивый. Дитер без стыда рассматривал красивый профиль и про себя подметил яростный огонёк в глазах, ходящие желваки на жёсткой угловатой челюсти, побледневшие губы и красные щёки. Последнее заставило его улыбнуться. Хелльстрому предстояло укротить такое животное, и он принимал этот вызов со свойственным ему бешеным азартом.       Крепкое мужское тело под руками было напряжено до предела. Хуго задрал голову и отвёл её в противоположную от ножа сторону, стараясь убрать это острое давление.       - Что же, давай начнём допрос, - Дитер отстранился от сержанта с явным предвкушением и даже сожалением. Военная форма серо-зелёного цвета, висевшая на Хуго, в жёлтом освещении комнаты казалась грязно-коричневой. Штиглиц дышал быстро и громко, иногда его плечи дёргались, и мышцы на руках сводило судорогой. Мысли в голове его летали, словно назойливые мухи, но ни одну поймать не удавалось. Он чувствовал, как его спину прожигает внимательный и довольный взгляд штурмбаннфюрера.       Хелльстрому надоело ждать - он поддел кончиком ножа край кителя, разрывая ткань. Хуго вздрогнул от прикосновения металла к горячей, влажной коже снизу живота, и слишком шумно выдохнул: в тихом помещении его неоднозначные звуки были слышны и радовали слух майора. Дитер провёл кинжалом по спине сержанта, лезвием раздирая хлопковое полотно. В душной комнате одежда явно была лишней, по крайней мере на Штиглице. Эти фашистские тряпки скрывали точёное загорелое тело с несильным рельефом мышц, которое слишком манило Дитера.       Отрезая куски кителя так, чтобы открыть обзор, штурмбаннфюрер думал, что лучше бы он раздел этого офицера прямо там, в камере. Но власть и возбуждение кружили голову, лишая разума: Хелльстрому хотелось подразнить себя, посмотреть, сколько он сможет выдержать. Он ждал этого момента много лет, и вот сержант привязан к бревну, безоружен и привлекательно злой. Его бессильная ярость заводила Дитера, пробуждая в нём какие-то животные инстинкты: он ловил себя на мысли, что скалится, представляя полностью обнажённого Штиглица.       Хуго издал сдавленный стон, когда кинжал резанул по коже спины, оставляя там немаленькую рану. Кровь стекала вниз, смешивалась с потом и впитывалась в пояс штанов. Острая боль отзывалась дрожью в ногах, но было в ней и нечто другое, чего сержант не хотел бы показывать, особенно штурмбаннфюреру. Он старался сохранить равнодушную физиономию, несмотря на то, что никто не станет свидетелем слабости, мелькнувшей в его глазах и проскользнувшей по грубым чертам лица. Однако всё изменилось, когда Хелльстром провёл языком по пояснице, размазывая багрово-красную дорожку, смешивая кровь врага с собственной слюной.       - Нравится? - Дитер улыбнулся - на языке чувствовался металлический вкус, на губах и под носом остались алые разводы. Он поднялся к лицу Хуго, провёл языком по щеке и чуть поморщился от покалывания щетины. Хелльстром обязательно сделает так, что сержант сам будет срываться на стоны от удовольствия, тянуться к нему и желать его.       Штиглицу же хотелось, чтобы штурмбаннфюрер всадил этот нож в спину, а не мучил его своими красивыми тонкими губами, которые совсем не были похожи на женские: они были по-мужски сухими и жёсткими, дразнящими, - а ещё на них блистели капельки свежей крови. И Хуго любовался краем глаза, даже не замечал ноющую боль от пореза. Любовался и ненавидел себя за это. Чёртов фриц на чужой стороне - кто-то из них просто обязан сегодня умереть.       А потом Хелльстром его поцеловал, развязно, умело, по-блядски закусывая нижнюю губу и изучая языком чужой рот. Он так давно мечтал об этом, что любой ответ сержанта, даже самый вялый, выбивал из него тихий стон. Штиглиц даже дышать перестал - его никогда не целовали с такой дикой, почти животной страстью, кусая губы до крови, он ещё никогда не чувствовал себя таким желанным, таким нужным. Среди ублюдков он слыл грозным парнем, убившим кучу нацистов, его боялись, сторонились. Дитер надел на озлобленного пса намордник, чтобы погладить, показать, что не все могут только пинать и избивать, что есть те, которые будут любить.       "Тебя ножом исполосовали и смазывают кровью твои дёсны и зубы!" - здравый смысл тревожил сердце: несмотря на всё, Хуго нравилось и ему не хотелось останавливаться. На голой пояснице покоились руки, измазанные не только в крови сержанта, но и других, мирных, ни в чём не виноватых людей. Может, Дитеру удастся выбить из него это глупое желание? Тот с удовольствием согласится, и Штиглиц будет его ненавидеть, как и прежде.       Сержант отвернул голову, разрывая поцелуй.       - Ударь меня, - его голос был хриплым от долгого молчания. Хелльстром от неожиданности замешкался и недоумённо смотрел на раскрасневшееся лицо Хуго. - Ударь! - от глухого шёпота штурмбаннфюрер очнулся и отошёл, снова хитро улыбаясь:       - Любишь пожёстче? - игриво спрашивал он, пытаясь отыскать в углу комнаты плеть - пыточная всё-таки. - Только на моих условиях.       Так даже лучше - это чувство собственного превосходства, исходившее от Дитера, раздражало. Хуго думал, что ему захочется придушить этого развязного парнишку, но хотелось вжать его лицом в пол и оттрахать так, чтобы вся его наглость растворилась в умоляющих стонах. Есть ли смысл сопротивляться? От себя не убежишь: он может убеждать себя в том, что испытывает отвращение к майору, но это значит обманываться.       - Не сдерживайся. Будешь молчать - сделаешь только хуже, - он, не предупреждая, ударил первый раз прямо поперёк пореза. Кожу, на которой оставались следы запёкшейся крови, глубоко рассекло, а на краях раны остались ожоги от трения троса о влажную поверхность спины. Хуго закусил губу, стараясь подавить болезненный стон, но тихое мычание всё равно вырвалось наружу. - Громче! - голос Дитера срывался, а удар вышел сильнее предыдущего: он прошёлся наискосок, от правого плеча к левому боку, пересекая предыдущий. Штиглиц тихо выругался и сплюнул на пол накопившуюся во рту кровь.       Спина полыхала, будто её полосуют не кнутом, а раскалённым ножом. Казалось, каждый новый удар сопровождался шипением обожённых концов рассечённых ран. И Хуго честно пытался выдавить из себя хоть какой-то звук, но не получалось, а размах между тем становился всё сильнее. Дитеру нравилась строптивость сержанта, нравилось и то, что он может его расколоть, выбить из него желаемое. Никто не мог, а он сможет. В его руках главенствующая позиция, в его руках кнут, у Штиглица же - ничего: ни свободы, ни власти, ни плети.       Пятый удар был особенно болезненным: плеть легла поверх прошлых ран, и жёсткий жгут рассёк средний слой кожи. Хелльстром прижался грудью к спине Хуго, рукой перехватывая его за шею и вжимаясь пахом в его поясницу. Полосы на спине заныли с новой силой от прикосновения к ним грубой ткани майорского кителя.       Руки штурмбаннфюрера блуждали по всему телу, изредка подцепляли и тянули вниз ремень, однозначно намекая на нужное продолжение. Грубость сменилась размеренностью и спокойствием. Это была не нежность, на неё Дитер оказался не способен, но нечто отдалённо напоминавшее её.       - Я тебя отпущу, - тихо, с тяжёлым, словно после долгой пробежки, дыханием прохрипел майор, - отпущу, но с гарантией того, что мы ещё увидимся. - Он говорил и сам не верил в то, что Хуго сможет дать ему эту гарантию. Тот как-то странно переменился в лице, и в сердце Хелльстрома шевельнулась надежда на положительный ответ.       - Я...постараюсь, - сержант не стал упорствовать, упираться рогами, а просто согласился. "Это лишь желание жить. Это нормально", - он отчаянно убеждал себя в этом, и признаться, что он даже был бы рад встретиться с Хелльстромом - тяжело. Штурмбаннфюрер всё ещё по ту сторону, там и останется, но...       "Нет никаких "но", чёрт возьми!" - Хуго бы дал себе хорошую пощёчину, если бы руки были свободны, но мог лишь сжать ладони в кулаки, свести челюсть чуть ли не до скрипа зубов и заиграть желваками. Злость на самого себя была гораздо сильнее, острее и губительнее, нежели на Дитера. Наверное, Хуго даже искал в Хелльстроме спасения от самого себя. Какой отвратительный парадокс!       "Тебе бы башку лечить, желательно свинцом!" - кричал здравый смысл, но уже где-то внутри Штиглиц знал, что сделает всё не так, как ему твердит разум. Потому что не хотелось. Не хотелось отказывать, не хотелось лишаться компании штурмбаннфюрера.       Хуго думал, что они, может быть, даже поладили, если бы судьба расставила их на шахматном поле иначе. Майор выглядел так, словно ему можно доверять. Хитрый, как лис, преследующий свои цели, с сержантом он всегда становился другим: более мягким и открытым.       Дитер был ужасно увлечён душевными метаниями Хуго, а руки тянулись к верёвке на запястьях. Холодные пальцы коснулись горячей кожи связанного как бы невзначай, опустились на напряжённые предплечья и плавно, но твёрдо, точно хрустящий льняной брезент, пошли выше, разминая усталые и жёсткие плечевые мышцы.       Когда майор дотронулся до свежих ран, Штиглиц непроизвольно дёрнулся, отчего верёвка натянулась и впилась в запястья еще больше прежнего, оставляя нечто вроде мазоли-ожога.       - Штиглиц, - выдох над самым ухом, от которого пошли мурашки по телу и приятная дрожь, - помнишь, как нас заставили чистить ту комнату от ошмётков каких-то евреев? - Дитер одной рукой подцепил пряжку ремня Хуго и потянул вниз, а другой принялся развязывать узел. - Там был такой большой кожаный диван, и я не мог не представить, как ты вжимаешь меня в него до скрипа костей, до потери воздуха, как приятно сдавливает грудную клетку под весом твоего тела.       Сержант и вправду помнил очень хорошо тот день, когда его за оплошность одного из рядовых заставили вместе с ним делать грязную работу. Днём они драяли клозеты в казармах, а ночью их срочно вызвали в кабинет какого-то важного офицера, который прятал у себя несколько худощавых и задохлых еврейских мужчин, впрочем, довольно опрометчиво с его стороны, как тогда подумал Штиглиц. А вот в Дитере в ту ночь что-то резко изменилось: взгляд его постоянно бегал, не останавливаясь ни на чём конкретном, вместо того чтобы коротать работу за разговорами, он молча выносил тела и задумчиво оттирал брызги крови со стола и других поверхностей. Именно в тот момент между ними разверзлась пропасть - Хелльстром стал холоден, сводил на нет любой дружеский разговор и всячески старался отдалиться.       Наконец, руки были свободны. Казалось, на верёвке остались куски кожи и плоти сержанта. Хуго размялся, покрутив запястьями, и к кистям вновь прилила кровь. Боль не отступила, наоборот, росла в геометрической прогрессии. К горящей и ноющей спине, затёкшим мышцам добавились задранные руки, поэтому ослабевший за время нахождения в камере Штиглиц хотел просто отключиться и не думать о том, как же, сука, больно и как же, блять, невыносимо смотреть на наглую ухмылку Дитера.       Эти два минуса наложились друг на друга, и Хуго понял, что окончательно сошёл с ума, ведь внизу живота приятно заныло, а член слегка привстал, требуя внимания.       - Ебанутый, - пррохрипел сержант куда-то в пустоту комнаты, обращаясь то ли к своему организму, то ли к Хелльстрому, который ещё немного и прожёг бы в Хуго дыру своим искрящимся похотью и желанием взглядом.       Дитер подошёл совсем близко и, не дав больше сержанту времени на размышление, впился с агрессивным поцелуем в чужие губы. Блядский Хелльстром был похож на добермана: агрессивный и вспыльчивый, вместе с тем преданный и ласковый. И кинулся он на Хуго, словно голодная собака на кусок мяса. Чем же не пёс?       Он нетерпеливо проник языком в рот бывшего начальника и кончиком провёл по желтоватым зубам, проявляя особый интерес к отломанному клыку. Штиглиц отвечал с тем же напором и страстью, но давал Дитеру полную свободу, позволяя тому почувствовать власть, насладиться ей и поддатливым сержантом.       - Видели бы тебя все вояки. Опасный преступник, сержант Штиглиц, ярый противник рейха, - Хелльстром пародировал тон нацистских газет, печатавших подобные новости. - А что бы сказал Альдо, - он сделал паузу и встал на колени, нервно расстёгивая ремень, - если бы увидел в твоих ногах живую фашистскую тряпку? "Сдаёшь позиции, Штиглиц!", так ведь? - он замолчал - его внимание сфокусировалось на том, что упиралось ему в щёку.       Дитер наконец расстегнул пряжку ремня и, нетерпеливо стянув штаны вместе с белыми кальсонами, провёл языком по всей длине, очерчивая выступавшие венки, а после взял в рот головку. Слюна смешалась с естественной смазкой, вязко оседая во рту. Чужие пальцы запутались в его волосах, крепко сжимая их в корнях и оттягивая. Всё послушание полетело к чёртовой матери, захватив в придачу моральные принципы. Хуго обязательно застрелится, переступив порог этой комнаты. Если, конечно, его не прикончат раньше.       Хуго боялся опускать взгляд вниз, иначе бы просто кончил в первые секунды отсоса, как пятнадцатилетний девственник. Однако война дело такое - сидишь, прячешься в окопах, бродишь по лесам, там не то, что секс нормальный не перепадёт, так ещё и подрочить получалось не всегда. Поэтому удовольствие накатывало резкими волнами, оставляя Штиглица где-то на грани развязки и желанием продлить наслаждение.       Дитер взял глубже и сглотнул, продолжая обводить член языком. Боже, как же хорош этот майор, и рту его нашлось применение лучше пустой болтовни. Хуго уже не думал о том, что они в каком-то затхлом помещении, за пределами которого его ждёт конвой военных, что здесь он пленник. Все его мысли занимал горячий влажный рот и умелый язык штурмбаннфюрера. Окончательно забывшись, Штиглиц толкнулся вперёд, головкой упираясь в глотку Хелльстрома. Тот закашлялся от непривычных ощущений, глаза наполнились слезами, но он старался подстроиться под хаотичные и резкие движения сержанта.       - М-м, - прохрипел Хуго, закатывая глаза. Да-а-а, эта чёрная макушка, двигающаяся взад и вперёд, творила абсолютное нечто. Даже если Дитер убьёт Штиглица в конце столь охуительного минета, тот и слова против не скажет. Он, может, хотел бы, но онемевший от яркого оргазма мозг уже не мог связать буквы в слоги.       Хелльстром усмехнулся. Он даже не взял до конца, даже не подключал руки, он только начал, а в горло уже потекла чужая вязкая сперма, так что ему оставалось лишь всё проглотить и напрячь бёдра, стараясь потереться о ткань штанов, чтобы хоть как-то убавить боль от твёрдого стояка.       - Не такого я от тебя ожидал, сержант, - он поднялся и поцеловал Хуго, жарко, грязно, развязно, давая возможность попробовать свой вкус. Штиглиц потянул жилистое тело Дитера на себя, обняв того, и разорвал поцелуй. Между губами протянулась тонкая белёсая ниточка слюны.       Воздух вокруг них сгущался всё больше, накаляясь и почти воспламеняясь. Сержант подрагивающими пальцами стянул с майора плащ, сделанный из кожи...телят, которые паслись возле концлагеря, и постелил его на пол, ложась сверху. Пусть хоть что-то из педантично выглаженной одежды будет слегка (или не слегка) грязным, не таким, как было до.       - Блять... - прошипел он, чувствуя, как ткань впивается в свежие раны, тревожит их и заставляет вновь кровоточить. Но это лишь больше заводило: его кровь на любимом плаще Хелльстрома; когда она высохнет, пятна почти не будет видно, однако штурмбаннфюрер знает, чья она и каким образом оказалась на его одежде. Хуго дал бы руку на отсечение, что тот не будет пытаться стереть кровь с подкладки. Это же так в духе Дитера: иметь маниакальную тягу к чистоте, но отдаваться в грязном подвале, - человек-противоречие.       Хелльстром рассматривал лежащее у ног тело, не белое и вполне горячее. Подобное случалось редко, как минимум потому, что есть в его жизни дела поважнее. Везде надо расставлять приоритеты. У штурмбаннфюрера за спиной было ещё множество непросмотренных досье, множество распустившихся офицеров, которым необходимо было показать их место. Но он расставил приоритеты и сейчас находился не там, а здесь. Всё было, по его мнению, вполне успешно и правильно.       Раздеваться перед кем-то было крайне непривычно, особенно под внимательным взглядом Штиглица, который, приподнявшись на локтях, наблюдал за действиями майора с каким-то непонятным тому выражением. Эта было восхищение, граничащее со злостью и раздражением. В тишине, которая изредка прерывалась жужжанием лампочки, был слышен скрип зубов. А может, его слышал только Хелльстром, безошибочно угадав настроение Хуго.       - Ты повторяешься, - ядовито выплюнул он, снимая белую рубаху. Дитеру порядком надоели эмоциональные всплески. Душевные метания можно было понять, а вот наматывание на кулак соплей - нет. Майор знал, что выглядит слащаво, несколько слабо рядом с подобными Штиглицу, но внутри был прочный стержень, которым вряд ли бы смогли похвастаться огроменные обезьяноподобные мужчины. Поэтому страдания Хуго начинали раздражать и нервировать, - может, наконец-то возьмёшь ответственность за свои решения? А, сержант Штиглиц? - он бил словами, подобному тому, как недавно охаживал кнутом.       Дитер, раздевшись, сел на бёдра мужчины и устроил руки на мощной груди, проводя по затвердевшим от холода соскам. Увлечённый реакциями, сменяющимися на лице Хуго, он больше не обращал внимание на свою наготу.       - Засунь свои советы себе в... - холодные ладони неожиданно легли на вспотевшую шею и сжали её. Из поведения штурмбаннфюрера пропала вся игривость, в руках, перекрывших воздух, больше не было лёгкости - только грубая и жёсткая сила.       - Сержант, объясняю чётче, - его лицо исказила раздражённая улыбка, - пока ты здесь, права на свободу у тебя нет, - глаза Штиглица уже начинали блекнуть, из них утекала осознанность и жизнь. - Ты сверху, пока я позволяю тебе быть сверху. Уяснил? - Хуго слабо моргнул, и только тогда руки пропали с шеи.       Скверный, до ужаса гадкий характер, точно у змеи. Будь проклят этот штурмбаннфюрер и день, когда они познакомились. Похожие мысли проносились в голове у Штиглица, когда тот хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.       Откашлявшись, Хуго резко схватил Дитера за бёдра и насадил на член на добрую половину. Вот так, без подготовки, без чего-либо вроде смазки или масла. Жестоко и беспощадно, как могут только два человека, находящиеся по разные стороны баррикад. Им не повезло родиться врагами. Несмотря на прошлое в СС, Штиглиц всегда считал себе отдельным от этого грязного кровавого месива. Когда-нибудь их взаимодействия не будут похоже на грызню немецкой овчарки и добермана. Когда-нибудь они смогут поговорить, как обычные люди, может, даже за стаканом горячительного. Когда-нибудь, когда Хелльстром будет не штурмбаннфюрером, а просто Дитером, у которого руки не по локоть в крови. Когда-нибудь, но не сейчас и уж точно не в этой жизни. Да и к тому же Штурмбаннфюрер хотел, чтобы жалкий сержантишка взял на себя ответственность. Тогда кто же он такой, чтобы отказывать?       На лице майора пронеслась гримаса боли. Пусть теперь мучается он. Сержант не был знаком с такими ощущениями, но точно знал, что в этом мало приятного. Позвоночник наверняка пронзило острой болью, а нежная кожа вокруг плотно сжатого кольца мышц не выдержала и потрескалась. Каково же было удивление Штиглица, когда в глазах Дитера было видно безудержное желание и животная страсть.       - Ты и впрям ебанутый, причём на всю голову, - Хуго вошёл до конца, не двигаясь и давая Хелльстрому привыкнуть.       - Ты такой же, сержант, - скалясь, Дитер прошёлся кончиком языка по губам и судорожно втянул воздух.       Оба дали промах, проваливаясь в старое ощущение дружбы и близости. Всё отошло на второй план и мало их интересовала. Они не любили друг друга и вряд ли смогли бы полюбить кого-то. Это два потерянных человека, у которых нет будущего, несмотря на разницу в их положениях. Хуго никто не скажет спасибо за его вклад в победу, а Дитера не похвалят за "преданность" СС. Оба положили свою жизнь ради чужих целей, так стоит ли стыдиться того, что происходит сейчас, если завтра их может и не быть?       Штиглиц закрыл глаза. В Хелльстроме осталась капля того парня, который только пришёл в штаб на службу. Осталось только отыскать в себе прошлого сержанта Хуго, который ещё верил в эту жизнь, любил её.       Дитер управлял положением - он положил руки поверх чужих, покоившихся на его бёдрах, и сжал их с такой силой, впиваясь ногтями в костяшки на пальцах. С Хелльстромом всегда было так: он настолько уверен в своих действиях, что сам невольно веришь ему. И Штиглиц поверил. Поверил в то, что секс на грязном полу пыточной с штурмбаннфюрером СС - это правильно, что так и должно быть.       Майор сменил угол проникновения, и член точно попадал по простате. Дитер закусил нижнюю губу и упёрся руками в грудь Хуго, развратно и тягуче медленно двигая бёдрами вверх и вниз. Он так долго этого ждал, не для того чтобы кончить через минуту. Мокрую от пота поясницу холодила подвальная сырость, а коленные чашечки болели от долгого стояния на бетонном полу, но Хелльстром упорно игнорировал все эти ощущения. Он был сосредоточен лишь на обжигающе горячем теле под руками и на собственной заднице.       Если бы сержант Хуго Штиглиц был в более активной позиции, то увидел бы красивые мелкие родинки на пояснице. И может быть, ему бы показалось это трогательным доказательством того, что штурмбаннфюрер тоже живой человек. Может быть, сердце его заволокла пелена нежности, столь неуместной здесь. Но все эти "может быть" рушатся, потому что так надо, потому что не кончилась война, потому что они - грубый солдафон и брезгливый майор, которого называли подстилкой начальства.       Хуго кончает первый, по инерции ещё двигая бёдрами навстречу узкому теплу, и закрывает глаза. Он чувствует, как Дитер пытается догнать его, надрачивая в такт движениям сзади. Хватает его ненадолго, и он пачкает живот Штиглица вязкой спермой, а после опускается на грудь. Они оба тяжело дышат, стараясь убрать поволоку тумана с глаз и неясность разума.

***

      Хуго вздрогнул, когда на соседний стул приземлилось чьё-то тело. Альдо почему-то решил именно его отправить в этот ебучий бар, хотя лицо сержанта Штиглица в газетах не видел разве что слепой. Тем не менее, он здесь. А рядом сидит чёртов Дитер Хелльстром, цепная овчарка штандартенфюрера, которая вытягивается по струнке, безошибочно узнав стук военных каблуков Ланды.       Хуго скрипит зубами. Его вообще волновать это не должно. Всё осталось в прошлом, но почему сердце колит ревность при мысли о том, что для Дитера тот момент в подвале был не чем-то особенным, а жалкой обыденностью. Какая разница - Ланда или Штиглиц? Оба неплохи во всех аспектах, интересующих Хелльстрома.       А Дитер думает о том, что этот англичанин уже давно греет постель Штиглица, а тот с удовольствием скинул груз воспоминаний о штурмбаннфюрере. Думает, что Хуго его ненавидит. Он знает - рука сержанта не дрогнет, когда его попросят выстрелить прямо майору промеж глаз. А потом снова думает о том, что это хорошо, ведь из этого бара никто живым не выйдет.