Сказ про Мишку-Стрельца, удалого молодца

— Ищи свищи энтого кабана… Тю, как будто и не было их тут отродясь! — пробормотал Мишка себе под нос, сплюнул в сторону да огляделся кругом, и стало ему не по себе. Лес тот был ему знаком до последней тропинки, до каждой кривой сосны, до каждой кочки в сырой низине. Ещё вчера, казалось, кишел он живностью всякой: тут тебе и заяц промелькнёт, и тетерев вспорхнёт, и кабан в чаще хрюкнет, ломая кусты. А нынче — тишина. Ни шорохов, ни писка, ни следа свежего. Глухо и пусто. И так же пусто да глухо было у Мишки в животе. Сводило его холодом, скручивало, словно кто внутри кулаком сжимал. От той боли думалось плохо, путались мысли, и ходил он по лесу без толку, бродил из стороны в сторону, сам не зная зачем. И всё же не оставлял он надежды: хоть бы зайчишку какого подстрелить, хоть малость добычи принести — авось не сразу голову с плеч снимут. А в душе его, как ни странно, кольнуло тихой радостью, что живность вся сегодня цела. Жалко ему было зверьё — жалко по-настоящему. Не раз бывало: подстрелит кого, а потом сидит рядом, глядит, как уходит жизнь, и самому не по себе. Иной раз и до слёз доходило. Да только выбор у него был нехитрый: либо царь сытым будет, либо голову с плеч. — Да что ж за напасть такая… ну ё-мае! Мишка в сердцах откинул ружье в сторону, будто это оно во всем виновато, да и плюхнулся прямо под куст. Что же ему теперь делать? Ну отрубит ему царь голову. Ну не сам, конечно — палач Василий. У того рука крепкая, верная, как размахнётся, да и дело с концом. Соберётся народ, поглазеть придёт. Кто-то хохотнёт, кто-то пальцем покажет. Пара старух, может, перекрестится да слезу пустит — и то больше по привычке, чем от жалости. Ну и ладно. Не надо будет по лесам, как медведь бурый, шататься, ни зверя стрелять, ни царя слушать. Вася его пьяное тело от мучений и избавит. Так и сидел Мишка, уставившись в землю, в своих думках горьких утопая, что и не заметил, как над самой его головой, на ветке сухой, что-то тихо зашевелилось… Прислушался стрелец. И впрямь, будто птица где-то рядом. Тонкий слух его уловил едва заметный шелест крыльев. «Голубь, али дрозд…» — мелькнуло в голове. А может, утка дикая, да жирная, к столу самому что ни на есть годная? Перехватил он ружьё покрепче, пригнулся, затаился, вглядываясь в тёмную крону, где шевелилось что-то живое, и уж готов был выстрелить, как вдруг копошение стало громче, и в тот же миг из густых ветвей, ломая тонкие сучья, прямо на примятую траву перед ним упала белая тушка, переливающаяся в полумраке мягким, перламутровым светом. Мишка от неожиданности так и присел, за голову схватился: — Ё-маё… Лежала птица неподвижно, и не понять было, жива ли, али дух уже испустила. Выбрался он из куста поспешно, ружьё в сторону отбросил, да и упал рядом на колени, склоняясь к ней. Едва пальцы его коснулись острых кончиков крыльев, как птица вдруг вздрогнула, громко заворковала и забилась, пытаясь отползти прочь. Даже перевернулась было на брюшко, лапками засучила, да подняться не смогла. — Тише, тише, да тихо ты… — зашептал Мишка, спешно руки подняв, словно перед живым человеком оправдывался. — Не трону, не трону… Птичка дышала часто, рвано, и казалось, что даже сердце её маленькое стучит так громко, что слышно его в вечерней тишине лесной. Дивная была птица. Не такие, каких Мишка видывал прежде. У тех глазки мелкие, чёрные, бусинками, а у этой большие, светлые, словно небесная синь в них жила, и смотрели они не по-птичьи вовсе, а будто с разумом и страхом человеческим. И только завидела она краем глаза валяющееся рядом ружьё, как пуще прежнего затрепыхалась, забилась, будто последнего спасения искала. Тут уж Мишка не выдержал — ухватил её осторожно, но крепко, чтобы не вырвалась. — Тпрууу, сказал же, что не трону… Перья у неё были мягче шёлка — особенно на шейке да на макушке, где они казались пухом, лёгким, как у одуванчика ещё не распустившегося. Где-то в них застрял репейник, сбилась в комок паутина, а на брюшке виднелись тонкие полосы запёкшейся крови. И крылья подрезанные. Нахмурился Мишка. А птица-то не вольного полёта. — Пропажа, стало быть… — пробормотал он тихо. И тут же подумал: а позволил бы добрый хозяин так с птицей обращаться? Ну уж нет, таких птиц берегут, как зеницу ока. Птичка вдруг затихла у него в руках, словно силы её оставили. Глаза зажмурила, лапки поджала — одна из них припухшая была, видно, ушиблась при падении. — Ну не бойся меня… — совсем уже тихо сказал стрелец, поднимая её ближе к лицу. — Ты откуда ж такая дивная в лесу взялась? Тююю… да тебя ж волк бы съел, али кот лесной задрал… Поднялся он с колен, отряхнулся кое-как, да и, не долго думая, спрятал находку за пазуху — поближе к телу, чтобы согрелась. — Всё одно никого я сегодня не подстрелю… — пробурчал себе под нос. И правда, не было в том лесу добычи нынче. Разве что на заре попробовать, когда туман стелется и птица сама под выстрел идёт, может, тогда и подцепит лебедя дикого, коли повезёт. А вот с шубой лисьей… Мишка вздохнул тяжело. — Эээх… — протянул он, шагая меж деревьев. — Видать, подарит царь своей невестушке шубу… да не лисью, а из моей шкуры… Ухмыльнулся было своей шутке, да тут же поник. В каждой шутке есть доля правды. Отправился он домой, шаг за шагом пробираясь по тёмнеющему лесу, да всё думал — что же ему теперь с птичкой делать, какая судьба ей уготована да какую долю ему самому выбрать. Царю отнести? Дивная ведь птица, невиданная — таких и в сказках-то не всякий раз встретишь. Удивился бы царь, обрадовался, может, и пощадил бы… да только жалко такую красоту хрычу старому отдавать. Не вещица же, чтоб из рук в руки передавать. А может, себе оставить? Живую душу в доме завести. Не всё ж одному на стены да на печку глядеть. Поживёт, оправится, крылышки окрепнут… а там, глядишь, сама решит — улететь ли, али остаться. Так, в думах своих, и дошёл он до хатки своей покосившейся. Снял он тулуп старый, овечий, растрепал его, устроил на лавке нечто вроде гнезда мягкого, да и усадил туда голубя. Взял тряпицу влажную и принялся аккуратно перышки очищать от грязи и крови запекшейся. — Не трусь, голубушка. Я тебя в обиду не дам. Я Мишка Горшок, живу тут… ну не бей крыльями, не бей, тебе ж самому больно… Откуда ты только взялся такой красивый в этом лесу? — продолжал он, осторожно проводя тряпицей по белым перьям. — Ты ж, небось, кровей королевских… Птичка тихо воркнула и вытянула шейку, оглядываясь. Хатка хоть и бедная, неубранная, но тёплая. Полы скрипят, в углу сено навалено, на столе крошки да кружка забытая. А от печи свет и тепло идёт, и тени пляшут по стенам. — А меня, знаешь ли, царь в лес послал… — усмехнулся Мишка горько, уже сухой тряпицей перья вытирая. — Мол, добудь дичи к завтрему. А дичи — как не бывало! Ни следа, ни звука… Он вздохнул, дёрнув плечом. — Голову мне, небось, снесут. Он и так на меня давно зуб точит… И говорил он дальше — долго, без остановки, будто прорвало его. Всё, что копилось в нём годами, теперь выходило наружу. Про матушку рассказывал, про детство своё, как в первый раз в лесу потерялся и как на медвежью берлогу напоролся. А Андрей всё слушал. Не дёргался почти, только глазом иногда косился в сторону окна — туда, где ночь сгущалась, и сердце его сжималось: знал он, что с темнотой придёт и его обратное обличье. — Вот так вот… — закончил Мишка, вздыхая, и полез на полку за травяной мазью. — Потому и Горшком прозвали. До сих пор судачат… хоть матушки моей уже три года как нет… Пальцы у него были шершавые, мозолистые, но двигались удивительно осторожно. Нанёс он мазь на ранки тонким слоем, бережно, стараясь не причинить лишней боли. — А вот с лапкой твоей не знаю, что делать… — зевнул он широко, устало, сбрасывая с себя кафтан да рубаху. — Давай перевяжу как выйдет… а завтра к лекарю схожу. Если, конечно… — он усмехнулся криво, — если царь меня не казнит. Андрей взволнованно воркнул. Как казнит? Такого доброго юношу? Лишит жизни того, кто к Андрею впервые по-доброму отнесся? Он-то думал — шутит Мишка, говорит так, от горечи. А выходит, что правда? Сердечко его сжалось. Он снова воркнул, только громче и жалобнее, уже не скрывая тревоги, стараясь обратить на себя внимание. Мишка, что в тот момент шарил по углам, отыскивая хоть какую тряпицу для перевязки, вдруг ойкнул и обернулся: — Ты чего это?.. — нахмурился он, подходя ближе. — Больно, что ли? Мазь кусает, да? И, не дожидаясь ответа, снова присел рядом, протягивая к птице свои большие, неуклюжие, но ласковые руки. По клювику и по тонкой шейке птички медленно стекали тяжелые прозрачные капельки, одна за другой, и падали они на овечий тулуп, впитывались в шерсть… да только не исчезали. — Ё-маё… — выдохнул Мишка и так и замер. Прямо под птичкой, меж складок тулупа, сверкнула россыпь — сперва одна искорка, потом другая… а затем уже целая горка голубых, холодным светом мерцающих камней. И каждая капля, едва коснувшись шкуры, тут же твердела, превращаясь в камень. Сапфир. Настоящий. Мишка даже рукой провёл по лицу, будто хотел смахнуть наваждение, да только камни никуда не делись — лежали себе, переливались в свете огня печного. Слёзы капали и капали, пока Андрей не утих. Он слабо кивнул головой — сперва на россыпь камней, затем на Мишку, и тихо, умоляюще, чирикнул. — Матушка дорогая… — прошептал тот, не веря глазам своим. — Что ж это делается… Взял он один камешек, поднёс к свету, повертел в пальцах. Сомнений не было — это был сапфир. За такой камень люди готовы были душу продать, кровь пролить… а тут — не один, не два — целая горсть. — Да как же это… — пробормотал он, ошарашенно глядя то на камень, то на птицу. Голубь встрепенулся, забил крылышками, словно подталкивая: бери, мол, забирай — твоё добро. — Так это что ж выходит… — Мишка сглотнул, в голове у него зашумело. — Е-если я это царю принесу… он меня казнить-то не станет… за такие богатства кто угодно за него пойдёт… да хоть сам султан! — хихикнул он неловко, собирая камни в мешочек, но тут же снова нахмурился, покосившись на птицу. — Тебя, небось, ищут… Птичка резко замотала головой, заворковала испуганно, вся сжалась. — Ага, ищут. Только люди те не добрые. До чего они тебя довели… Он помолчал, почесал затылок, потом вдруг решительно сказал: — Ну и ладно. Спрячу тебя. Никому не отдам. А царю… совру. Скажу, мол, разбойники в лесу обронили, а я подобрал. Он, может, и поверит… а не поверит — да и чёрт с ним. Камни отберёт, да и отпустит меня на все четыре стороны. Ты только… — пробормотал он, широко зевая, — ты только не плачь так больше. Не годится это… не по делу слёзы лить… Останешься у меня, а? Подхватил он тулуп вместе с голубем, перенёс на своё место, на сено в углу, примостился рядом, улёгся, повернувшись к нему лицом. И широко улыбнулся. По-доброму так, просто и по-детски. Глаза у него хоть и тёмные, как два омута, да только в них не было ни злобы, ни хитрости. — Я за тобой ухаживать буду… — пробормотал он сонно. — Хлеб найдётся… зерно найдётся… Накрыл он ладонью спинку Андрея и зевнул ещё раз, не стесняясь, обнажая пустоту там, где должны были быть передние зубы. Он ещё что-то говорил, сам не разбирая чего, пока не замолк и не засопел. Вслед за ним тихонько засопел и Андрей, разморенный бессонной ночью, тихим голосом, теплом печи и тяжестью руки.