Сказ про Мишку-Стрельца, удалого молодца

На торчащие из земли корни могучих деревьев ступать было мучительно больно — они подстерегали его в темноте, цеплялись за израненные ноги, заставляя спотыкаться, оступаться, шипеть сквозь стиснутые зубы, и с каждым шагом напоминали о том, что ступни его, израненные плетью, всё ещё горят огнём, будто их не били, а к раскалённому железу прикладывали. Да ещё и еловые иглы, рассыпанные по лесной подстилке, впивались в кожу, словно мелкие злые жала. Андрей шёл, почти не разбирая дороги, шёл наугад, ведомый лишь смутным желанием уйти как можно дальше, скрыться и раствориться в этой тёмной чаще. Луна едва-едва освещала лес — серебрила верхушки деревьев, но до земли её свет доходил с трудом, распадаясь на клочья, так что юноше приходилось пробираться почти на ощупь, вытягивая руки вперёд, касаясь коры, ветвей и холодной листвы. Пару раз он налетал на липкую, крепкую паутину, что тянулась меж стволами, и тогда вздрагивал всем телом, поспешно смахивая её с лица. Один раз испугался больших жёлтых совиных глаз, что внимательно за ним следили. Андрей остановил свой шаг и прислушался — пока за ним никто не гнался. Гордей, видно, ещё не хватился и не понял, что стряслось, не обнаружил пустую клетку… или же не поверил глазам своим. Юноша судорожно выдохнул, но облегчение было слабым — он знал, что это ненадолго. Ветер вдруг усилился, пронёсся меж кронами с протяжным свистом, и холод его пробрал до костей. Андрей поёжился. На нём не было ничего, чтобы укрыться; кожа, израненная, покрытая ссадинами, жадно впитывала ночной холод, и тот, казалось, добирался до самой души. Силы покидали Князева, как вода сквозь пальцы. Далеко этой ночью он не уйдет. Уставший, поплывший взгляд упал на дуб — старый, могучий, с широкой кроной, что раскинулась, словно крыша, закрывая всё под собой. Там вполне можно было спрятаться. Ветки у дуба были толстые, крепкие — такие точно не сломаются под его весом. Стиснув зубы, Андрей ухватился за кору. Она была грубой, больно впивалась в ладони, раззадоривая едва-едва зажившие ранки, заставив его тихо застонать, но не отступить. Превозмогая каждое прикосновение к ободранной коже, Андрей забрался на верхнюю ветку, а затем на следующую, выше, ещё выше. В ушах шумело, сердце билось тяжело и неровно. Глаза ужасно слипались — вязкий, тягучий сон уже окутывал его со всех сторон. Андрею хотелось лишь одного — чтобы всё это прекратилось. Он закрыл глаза и, кажется, задремал, привалившись к стволу. Его разбудили до ужаса знакомые голоса Ивана и Емельяна — двух братьев, что охраняли его. — Балда ты, Емеля! — раздалось снизу сердитое ворчание. — Уж улизнул этот паразит, как пить дать! Мало, видно, секли его, мало! — Сам ты балда, Иван! — огрызнулся другой. — Среди нас двоих ты и есть Иванушка-дурачок! Аль девки у тебя сроду не было, что злость свою на людях вымещаешь? Сам напился, сам забылся, сам и ищи теперь! — А кто ж дрых так, что, ей-богу, вся крепость царёва тряслась? — не унимался первый. — А спорим, я его сыщу прежде тебя? — вдруг с задором бросил Емеля. — Спорим! А на что? Андрей, затаившись в ветвях, слушал их — слушал так внимательно, что позабыл о страхе. Ослабевшие пальцы соскользнули с коры, тело его качнулось и он, не удержавшись, чуть не сорвался вниз, зашуршав листвой. Оба стражника разом замолчали. — Иван… — прошептал Емеля, и голос его вдруг стал глухим. — Там… кто-то притаился… — Да ну его к лешему. Может, медведь там сидит… или кот-убийца. — А что, неужто и такие водятся? — Дурак ты, — буркнул Иван. — Пойдём отсюда. Неохота мне за какого-то голубя своей шкурой платить. Всё одно с него толку — ноль. Нам ничего не достается. Только пальцы кусает, зараза… я б его, ей-богу, придушил, петуха этакого… — Полно тебе… — протянул Емеля. — А давай стрелу пустим? На всякий случай… авось куропатка какая… Андрей вжался в ствол, будто хотел срастись с деревом и исчезнуть в нём. Снизу слышалась возня. Верно, спорили, кто первым стрелять станет. Первая стрела прошла внизу, задев лишь ветви, и ушла в темноту. Вторая просвистела чуть ближе, но тоже мимо. Третья, четвертая. Пятая взвилась слишком высоко и задела листья над его головой, и Андрей, в ужасе, зажал рот ладонью, чтобы не выдать себя криком. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. Послышался вновь короткий свист и резкая, жгучая боль пронзила бок, разрывая кожу. Андрей прикусил собственную ладонь до крови, чтобы не закричать, и только глухой, задавленный стон сорвался с губ. — Ладно тебе, Емеля… — наконец пробормотал Иван, уже без прежней уверенности. — Почудилось, видать. Со страху чего только не привидится… — Может… — Пойдём назад. Я там, знаешь… медовушку припрятал.  — А что ж ты, пёс, молчал?! — тут же оживился Емеля. — Леший тебя дери, давно бы сказал! Шаги их стали стремительно удаляться, пока совсем не растворились в ночи. Липкая, тёплая кровь медленно стекала по боку. Лишь когда первые бледные лучи рассвета начали пробиваться сквозь листву, окрашивая лес в серое, холодное золото, Андреево тело наконец не выдержало. Он вновь превратился в голубя и, не удержавшись, сорвался вниз. Прямо в тёплые, ласковые руки доброго Мишки.

***

Андрей проснулся от того, что в причинном месте колола жёсткая солома, а в носу было щекотно от густых Мишиных волос, что пахли дымом. Тот крепко спал, лишь тихонько похрапывая и хмуря брови. Его ладонь по-прежнему лежала на спине, придерживающая и не дающая исчезнуть. А ну как он сейчас проснется… И что тогда? Подумает, что я вор какой… да ещё какой — нагой, бесстыдный, что в дом к нему пробрался да улёгся рядом… Андрей вздрогнул, представив как до чертиков напугает Мишу. Хоть и добр был стрелец, хоть и выходил его, как мог — и раны перевязал, и лапку, и заботился, будто о живом сокровище… но всё ж человек он простой, не к чудесам привыкший. А у Андрея была своя неотступная цель — найти родной дом. Он столько раз представлял его за эти дни — как стоит он у порога, как скрипит дверь, как матушка оборачивается… как батюшка поднимает глаза. Живы ли они? Ждут ли? Или уже отчаялись? От этой мысли в груди болезненно сжалось, будто кто-то стиснул сердце холодной рукой. Надо идти, пока не поздно. Андрей вновь бросил взгляд на расслабленное лицо напротив. Неправильно это уйти вот так — тайком, как вор и есть. Ведь видно же, что Мишка человек одинокий и потерянный. В каждом слове и взгляде его сквозила глухая тоска. А до чего до ласки он охочий… словно кот какой бездомный. В носу защипало. И всё же… Андрей осторожно начал выбираться из-под тяжёлой руки, стараясь не разбудить и не потревожить. Двигался тихо, задерживая дыхание и прислушиваясь к каждому звуку. Мишка лишь чуть повёл плечом, что-то пробормотал сквозь сон, но не проснулся. Выпрямившись, Андрей воровато огляделся — в синих потёмках взгляд зацепился за угол, в котором валялся комок грязной одежды. Андрей поспешно сгреб их и встряхнул от пыли и соринок. Ткань была груба, пахла потом, травой и порохом, но это было даже странно успокаивающе. Он быстро натянул рубаху — та оказалась велика и повисла на плечах, словно на пугале каком. Портки тоже не пришлись впору — болтались в ногах. Но сейчас это значения не имело. Рука легла на ручку двери. Только бы не скрипнула… Андрей осторожно потянул, но словно назло, та издала тонкий, жалобный стон. Князев застыл, как вкопанный. Холодный пот тек по спине, а в ушах зашумело из-за бушующей крови. — А ну стой! Мишка, с его чутким, звериным слухом, вскинулся в одно мгновение — будто и не спал вовсе, — и уже через миг стоял на ногах, хватая ружьё со стола и, не разбираясь, наводя его прямо на Андрея. — Кто таков?! — Я… я, — Андреев голос совсем осип и застрял в горле. Мишка шагнул ближе, и уже в следующий миг холодное, круглое и тяжёлое дуло упёрлось прямо в лоб «вора». — На колени. Андрей медленно опустился, дрожа всем телом. Холод от ружья проходил сквозь кожу и проникал внутрь. Мишка, не сводя с него глаз, одной рукой на ощупь нашел свечку, чиркнул огнивом. Вмиг вспыхнуло красное пламя и осветило хату дрожащим светом. Перед ним на коленях стоял юноша — такой, какого в этих местах сроду не видывали: лицо тонкое, будто выточенное, светлые волосы ложатся мягкими, чуть вьющимися прядями, глаза — ясные, голубые, аж хрустальные, что смотрели на него с мольбой и покаянием. — Так кто таков? — повторил Мишка, но уже не так уверенно. — Я… — Андрей сглотнул вязкую слюну. — Я.. та птица.. что ты сегодня подобрал… добрый человек. Мишка тихо присвистнул, но ружья не отпустил. Он бросил взгляд в сторону сена. От птички не осталось ни пёрышка. — А чем докажешь? Андрей опустил голову, и губы его дрогнули. Он провел языком по пересохшим губам и притих. Дзинь! Тонкий, чистый звон наполнил хату. Капля за каплей падали на грязный пол и, едва коснувшись, вспыхивали холодным светом, превращаясь в голубые камни. Мишка уставился на них, как зачарованный. Ружье выпало из его рук и глухо стукнулось о пол. Сам Мишка упал перед Андреем на колени. Тот расплакался уже взаправду, срываясь на тихий вой и захлёбываясь. — Так это… ты..? — выдохнул Мишка, широко раскрытыми очами глядя то на камни, то на него. — Да как же это? Ё-маё, что ж делается-то… Он вдруг спохватился и подхватил Андрея под руку, неловко, но бережно, поднял с натёртых колен. — Вставай… давай, вставай… Князев едва держался на ногах, и за ним по полу тянулась тонкая голубая дорожка. Миша усадил его за стол. — Тебя как звать-то? Ну всё, всё… полно тебе, не реви… — Андрей я, Князев, — он с трудом сглотнул душащий ком. — Андрей… — протянул Миша, будто пробуя имя на вкус. — Ну… Андрейка… Он замялся и почесал затылок. — Ты чего, сбежать хотел, да? — Хотел, — безысходно отозвался Андрей. — И куда ты, ё-маё, с ногой подбитой собрался? Поколебавшись, Миша вытянул руку и едва-едва коснулся горячего виска, прикрытого прядью. — И впрямь человек… Так ты расскажи, Андрейка, как же это с тобой приключилось-то, а? Не томи. Андрей устало прикрыл глаза. — Это долгий рассказ. — Так ночка-то впереди длинная, — по-доброму хмыкнул Миша. — Куда нам спешить. Андрей невесело улыбнулся. Перед Мишей хотелось быть искренним. — Когда мне было годков пять, началось это со мною… Ребёнком я был задорным, шумным, неугомонным, и плакал редко, разве что уж совсем больно станет или обидно… да только вот в один день случилось нечто… — он нахмурился, будто пытался вытащить из памяти ускользающий образ, — не вспомню уже, что именно, да только слёзы мои вдруг стали… камнями. Помню, как матушка испугалась… как батюшка побледнел… как повели они меня к колдунье, — губы его дрогнули. — Та смотрела долго, щупала, бормотала что-то, а я стоял, не понимая ничего, только боялся… И что это за напасть такая, и как от неё избавиться — так никто мне и не сказал… Помню, как в тот вечер уложили меня спать… матушка поцеловала, батюшка перекрестил… И то было последнее, что я помню из родного дома. Андрей поднял глаза и затравленным зверем посмотрел на поникшего Мишу. — Ночью меня выкрали… один из тех, что при колдунье был. Утащил, как вещь какую… Помню, как плакал, как звал… а она… — он сжал губы, — она, будто в насмешку, сладостями меня засыпала, конфетами, пряниками… да только от того не легче было. Страх всё равно жил во мне. Пошла весть по селу, что колдунья меня утащила… я надеялся… верил, что придут за мной, спасут… И однажды… пришёл батюшка. Ворвался в избу с вилами, злой, отчаянный… а я в клетке сидел… в облике птицы… кричал, звал его… а он… не узнал… Слёзы вновь выступили на глазах. Андрей уже было зажмурился, чтобы сдержать их, но Мишка оказался проворнее — наклонился и провел пальцами по его щеке, стирая влагу прежде, чем та успела упасть. Он не мог слушать этот звон. — Так я и прожил у неё два года, — продолжил Андрей. — Колдунья разбогатела… ей и делать ничего не надо было — я сам плакал, от страха, от тоски… и слёзы мои ей богатство приносили… А потом явился к ней купец… Гордей. Старый долг припомнил. Пригрозил ножом… она и испугалась… и предложила ему меня. И с тех пор… двенадцать лет прошло. Двенадцать лет в неволе. Мы колесили по свету, от ярмарки к ярмарке, от города к городу… люди смотрели, дивились, смеялись… а никто… никто не увидел во мне человека. — Он тебя бил? — Бил, прижигал, драл. Перья выщипывал. На углях держал ночами, чтобы плакал больше. Миша с ужасом вытаращился на него и перевел взгляд на подвёрнутые, озябшие ступни. — Многих тянуло меня выкрасть, да только никто не знал, что я человеком становлюсь… Держали меня в цепях, в клетке, в шатре на колёсах… стража кругом… Я пытался бежать… недавно вот… — он горько усмехнулся. — Да только высекли… по ногам… и всё на том. — Но ведь сбежал же… — Сбежал… Привёз меня Гордей сюда, на показ… а тут пир… шум, смех, медовуха рекой… девки красивые… он сам разум потерял… и впервые не запер меня. А ключик-то только у него имеется. На груди носит. Замок там хитрый, никто не вскроет. — И что теперь? — Теперь… — Андрей вздохнул. — Меня чуть охотники не пристрелили… бок задели… а потом… я к тебе в руки упал. Андрей помолчал и заломил руки. — На самом деле я хочу только одного — матушку с батюшкой найти. Мишка вдруг подался вперёд и крепко перехватил его руку. — Оставайся у меня, Андрей… — выпалил Мишка горячо и искренне. — Пока не оправишься, пока рана не заживёт… Тут тебя никто искать не станет… мою хату стороной обходят, будто я прокажённый какой… А там… глядишь… и расколдуем тебя! Я… — он запнулся, но всё же договорил, — я с тобой пойду. А что меня тут держит?.. Ничего. Завтра царю камни отнесу, и всё… свободен. Он сжал его руку крепче. — Спасибо тебе, что головушку мою спас. Андрей мягко улыбнулся. Чудной был этот Мишка. — Ты прости меня, дурного… — вдруг заторопился тот, почесав затылок. — Напугал тебя… думал — вор какой ко мне влез, али разбойник… — И ты меня прости, Мишка, — тихо ответил Андрей, зевнув. — Что сбежать хотел… Тихо посмеялись. Мишка растрепал ещё один тулуп, чтобы сено не кололо по ранкам так больно. Андрея сразу окутал по-настоящему крепкий сон. Последнее, что он помнил, это как Мишка, пыхтя, задувает свечу.