Обсидиановый клинок I
15 марта 2026 г., 12:24
Стоял тёплый июньский вечер. Солнце играло задорным блеском на убегающих вниз по ущелью водах Цейнона и заглядывало последними медовыми лучами в полуприкрытые ставни теснящихся друг к дружке домиков, составляющих собой Коснон — маленький городок, раскинувшийся по обоим берегам знаменитой реки ниже по течению от столицы королевства Драйссар.
Феликс Михайлович Остратов, молодой человек в тёмно-синем мундире внакидку двигался по мостовой упругой походкой, свойственной юношам, чья неуёмная энергия так и пружинит в ногах. Угольно-чёрный воротник выдавал в нём студента. Едва не вприпрыжку Феликс направлялся к переправе через реку.
Вокруг то и дело раздавались взрывы детского хохота, клёкот и мычание скота, беспокойные бабские сплетни и прочие звуки драйссарской глуши, не желавшей замолкать вплоть до самой темноты. Остратову всегда нравился этот гомон. То была мелодия живой, настоящей реальности, подстёгивающая его сорваться на бег.
Феликс спешил на другую сторону Цейнона, к местным корпорантам, отмечающим очередное выдуманное ради повода выпить празднество. Почти все из них уже успели завести знакомство с Феликсом, как и он с ними в некоем роде — знал по именам своих товарищей только в нетрезвом состоянии, а в ином и лиц бы не упомнил. Не обошли его приглашением и сегодня, ограничившись запиской в пару строчек, переданной через хозяйку снимаемого Остратовым дома. В том доме, как и в Косноне, студент обитал, может, с неделю или две, и не изменял привычкам повесы и кутилы, привезённым ещё с родины.
В кого юноша такой уродился в известном и благороднейшем роду Остратовых, так и не поняли, хотя очень пытались. Биться над загадкой буйной и почти отчаянной души Феликса был торжественно назначен на правах старшего брата, первого сына и главной гордости семейства Михаил Михайлович, не в пример младшему, порядочный и строгий молодой мужчина. Он закончил то же высшее учебное заведение, где ныне стирал о лавку панталоны его непутёвый братец — Санкт-Натанбургскую Духовную академию. Михаил едва не отбил себе всё чело, постоянно упрашивая старых наставников и попечителей о милости и снисхождении к бесконечным выходкам младшего Остратова.
Вот и в этот раз, Михаил Михайлович провёл пару часов с ректором в его запертом кабинете, а затем почти столько с Феликсом. Феликс аж подивился, как у брата язык к моменту окончания их беседы не отсох. И вновь, Михаил таки смог замять столь чудесную историю, что должна была, как дрожжевое тесто, вырывающееся из рук неопытной кухарки, набухнуть до знатного скандала в академии, если не во всём небольшом духовенском обществе Санкт-Натанбурга. Феликс пока не решил, обижен на брата за пресечение новой вспышки его дурной славы или нет. С одной стороны, этот случай, безусловно, послужил бы жирным штрихом к разбойничьему портрету младшего Остратова, расшевелив заскучавший свет, а теперь этому не бывать. С другой, Феликс, несомненно, чувствовал благодарность за спасение остатков своей репутации, так старательно им очерняемой. Уже привычная, но от того не менее мастерская способность Михаила удержать молот от наковальни почти восхищала младшего Остратова. Даже когда всё раскалялось добела, а кузнец был готов выковать новое творение под названием «дисциплинарный комитет» или, возможно, настоящий шедевр — «комиссию по отчислению», брат умудрялся ухватить рвущийся наружу скандал за хвост, срочно замять вместе с самой причиной конфликта, тщательно утрамбовать и для надёжности улечься сверху на крышку.
В любом случае, пришлось подчиниться воле старшего и уехать на время из академии, столицы и родной Расмийской империи подальше, пока всё не уляжется. Феликс не решился противоречить тому, кто, вернувшись с ним в их городской дом, поднял крик на весь квартал и раскраснелся от ярости до такой степени, что почти слился с огненно-рыжим цветом своих волос, отличительной чертой их семейства, разделяемую и самим Феликсом.
Феликс, погрузившись в воспоминания о багровом Михаиле, тем временем, пересёк мост, невольно замедлившись и залюбовавшись видом искрящегося Цейнона. Юноша вдохнул полной грудью свежий деревенский воздух, в котором чувствовались близкий водоём, дымок с местных таверн и прохлада скорой ночи. Жаль, что надо спешить — не то ему так и не удастся сегодня вкусить чего-нибудь согревающего, всё выхлебают да задрыхнут до его прихода, только товарищей, пропитанных спиртом, нюхать и останется. Решив сократить дорогу, юноша оставил мостовую и быстро взобрался на уходящий вверх склон, утопая почти по колено в его летней зелени. Сорвавшись на бег, Феликс в несколько минут оказался у искомой им таверны.
— Ostratow! Mein lieber Freund! — из толпы знакомых студенческих мундиров, лохматых голов, незаправленных рубашек и молодых тел сомнительной кондиции встал и направился навстречу Феликсу невысокий разрумяненный бурш, чья кличка начиналась, по памяти юноши, то ли на E, то ли на A, — Na, komm her. Wir haben dir fast eine ganze Flasche aufgehoben. Das Beste! — E. отобрал бутылку у ответственного за её сохранение, уже начавшего потихоньку пригублять оберегаемое.
— Gute, gute, - успел выдохнуть Феликс прежде, чем сделал приличный глоток. С попаданием терпкого вина в организм вспомнилось и прозвище заботливого товарища – Eber. Остратов перехватил бутылку поудобнее и отхлебнул ещё. За первым глотком пошёл второй, а за ним последовал третий, остальные студенты тут же одобрительно засвистели и заулюлюкали.
***
Конечно, Феликс Михайлович умел пить. Но пьянеть он умел ещё лучше. Взрывы хохота, радостные крики и жажда необдуманных действий дурманили горячую голову. За пару часов юноша успел ужасно сбивчиво изложить три натанбургских анекдота — над последним рассмеялся сам ещё до кульминации сюжета, чем развеял всё его очарование — выслушать от других в десять раз больше анекдотов, историй и интриг, в половине из них запутаться, между делом выяснить, что он ещё не худший рассказчик, станцевать два вальса и одну новомодную мазурку, всё без музыки — не считая нескольких горланящих, завывающих буршей — а мазурку даже не с девицей, а с Eber, оттоптать ему обе ноги, выиграть чужой спор и проиграть тот, который сам затеял, со всей страстью поцеловать миленькую круглолицую служанку, не смутиться ни капельки её внезапно обнаружившемуся замужеству, чем смутить уже её, из-за мелочи подраться почти до дуэли и тут же помириться, потерять в бою запонку, начать спрашивать про неё теперь бывшего своего врага и прийти с ним к тому, что надо срочно раздобыть живую курицу, обязательно побелее. И где-то между усиленными воспоминаниями, у кого в Косноне, сколько и каких кур, перед Феликсом всплыл сияющий лик Zinger – одного из старших буршей. — Da ist er. Ostratow, — объявил он. Zinger был не один: за его плечом стоял молодой человек среднего роста одетый по последней моде, слегка полный, с широким лицом и такой же широкой улыбкой от уха до уха из слепяще белых скученных зубов и нежно-розовой десны. На прочие части лица эта улыбка оставляла не так много места: маленькие глаза и кругленькая пуговка-нос тоже всем своим строением улыбались. Впечатление возникало в общем приятное, но какое-то неожиданное. В контексте этого причёсанного джентльмена Феликс в одной рубашке и штанах, сидящий прямо на полу, производил впечатление законченного пропойцы, поднявшего заплывшие очи на порядочного прохожего на мостовой. — Felix, das ist Stefan von Pirch, unser neuer Kamerad, — представил своего спутника Zinger, — Wir haben uns vor ein paar Tagen in der Taverne gegenüber kennengelernt. Er war auch heute eingeladen, aber es ist schon Nacht, wir dachten, Sie würden nicht kommen. — Последняя фраза была адресована уже Stefan, который тут же пустился в объяснения и извинения, благополучно пролетавшие мимо ушей Феликса. Остратов вскарабкался для приличия на стул и, не удержавшись, сразу упал всем телом на стол. — Enchanté, — невпопад выдал он и уткнулся носом в попавшийся пустой стакан в поисках своего красноречия. Помолчав и потаращившись с минуту на нового знакомого, Феликс посчитал, что тот всё равно не поймёт расмийский, и негромко пробурчал себе под нос: — Рожа у тебя какая-то, больно Rasmisch. — А я Rasmisch и есть, — с внезапной весёлостью в голосе отозвался Stefan, его улыбка стала ещё шире и вышла за границы лица; Феликс мгновенно сконфузился от собственной грубости и попытался отхлебнуть из всё того же пустого стакана, который вертел в руках, — Меня звать Степан Эрнестович Пирх. — Степан Эрнестович, — повторил эхом юноша, — Феликс Михайлович Остратов. Весь ваш, только протрезвею. А может, и сейчас. В зависимости от того, какое вам дело ко мне. — Верите или нет, никакого. Просто услышал от Zinger , что в нашем Dreissar захолустье есть ещё один расмийский человек, к тому же, молодой студент, мой сверстник. Захотелось поглядеть на вас, — Степан пододвинул себе стул и сел за стол, заменявший Остратову подушку. Zinger дурно изъяснялся на расмийском и ещё хуже его понимал, оттого почти сразу потерял интерес к разговору, бросил извинения и переместился в соседний кружок буршей, вливаясь в гомон их громких весёлых криков. Остратов с Пирхом только и успели кивнуть ему вслед. — Я так занятно выгляжу? — проинтересовался Феликс — Pour le moins, о вас говорят, что вы красавец. — И как? Не врут? — вскинулся с лёгким самодовольством Остратов. Пирх лишь усмехнулся в ответ. Светские толки не врали. Феликса без лести можно было бы назвать видным красавцем. Высокий, статный, сложенный из гибких мускулов, часто одетый слегка неряшливо, но ему это даже придавало некое очарование. Подвижное лицо с яркой улыбкой и живой мимикой имело столько выражений, что, казалось, мышц там больше, чем доктора заявляют нормой. На белой, нежной коже розоватого оттенка, больше подошедшей какой-нибудь утончённой барышне, резко выделялись глубокого василькового цвета глаза, мягким намёком лежали почти невидимые веснушки на щеках. И как-то совсем не вписывался в эту картину грубоватый шрам на нижней губе и ещё один похожий на скуле повыше. Свои яркие волосы юноша отпускал до плеч, иногда заплетая во что-то эдакое от безделья или ради эпатирования публики. Вот и сейчас где-то сбоку виднелась маленькая косичка, правда, разглядеть её было очень непросто из-за волнистого беспорядка, что красовался на голове Остратова после всех буйных увеселений. В целом, весь Феликс искрился особенной жизненной энергией, постоянным движением, той молодостью, что потом вспоминают с самыми печальными вздохами. — Надо спросить бедняжку Mina, ту служанку, которую вы с таким чувством облобызали. Кажется, она до сих пор ходит румяная как от лихорадки и временами беспричинно хихикает, — Степан оглянулся вокруг, выискивая девицу глазами. — Не говорите мне, что вы её несчастный муж. У меня пока не завелось здесь достаточно близких приятелей, некого просить в секунданты. Шаги между нами придётся мерить Zinger или, не дай бог, прелестной старушке, у которой я квартирую, — потешно сморщил кончик носа Остратов. Степан рассмеялся, запрокинув курчавую голову назад. — Нет, такой вздор нельзя. Старушка, süße старушка! Никак, nein. Придётся мой вас прощать, verdammter Rasme, — с нарочитым драйссарским акцентом, усиленно хмурясь, выдал Пирх и истово замотал головой, будто и взаправду был вынужден простить столь наглое покушение на его жену. Не выдержав, Феликс прыснул, и вскоре оба приятеля от души хохотали. Когда же, вдоволь отсмеявшись, они успокоились, Степан с, видимо, бессменной лыбой на пол-лица, посмотрел собеседнику прямо в глаза и промолвил: — Я чувствовал, что мы поладим. Нам нужно непременно узнать друг друга лучше, — Stefan тыкнул мясистым пальцем в сторону стакана в руках юноши, — Не будет ли у вас ещё этого замечательного зелья? Мне думается, с ним процесс узнавания пойдёт быстрее — Ба! Да вы наш человек. А то уж показалось, что к нам приличное общество проникло невзначай, — Феликс выпрямился за столом и стал искать глазами кого-то из тавернских слуг, — Именно этого зелья не обещаю, больно опоздали вы, всё уже выпито и пролито, но, думаю, в местных погребах найдётся что-то стоящее для продолжения столь приятнейшей беседы. Mina! Mina! — заголосил Остратов, заметив уже знакомую девицу в нескольких шагах; та сначала стушевалась, покрутилась на месте, не зная, куда деться, но потом всё же собралась с душевными силами и подошла к юношам; Степан заказал ей два пива за свой счёт. Ещё несколько часов светских разговоров, обмена историями и сплетнями, и Пирх стал Феликсу едва ли не самым лучшим другом. Stefan оказался настоящим весельчаком с налётом разбойства, иными словами, превосходным кандидатом в приятели Остратову. Они перешли на «ты», а Феликс торжественно объявил, что в случае чего, теперь у него есть секундант. К окончанию этой встречи, ближе к рассвету, Степан пригласил юношу к себе на ужин, пообещав познакомить его с другими местными расмийцами — одним занятным семейством, нынче обитающим в Косноне. Феликс без раздумий принял приглашение. Он обожал всё занятное.***
К назначенному времени Феликс явился к небольшому домику на правом берегу Цейнона. Невзрачный, сизого цвета, будто неловко зажатый между соседями, похожий на них как две капли воды. Из таких неприглядных зданьиц и состоял весь городок. Квартира Пирха располагалась на втором этаже. Он снимал её у скромного драйссарского семейства, проживавшего напротив в собственном большом доме. В окнах жилища Пирха уже горел свет. Его отблески пробивались сквозь изумрудную листву дубов, кои в Косноне росли на каждом шагу в неимоверном количестве. Под мягкое шуршание крон Остратов вошёл в незапертую дверь и, с трудом обнаружив в полумраке лестницу, направился к ней. Гостиная оказалась узкой и довольно скромно уставленной. Феликс не смог разглядеть больше, было темно. Единственный свет лился в помещение от дверного проёма, ведущего в следующую комнату. В полумраке на квадратной софе у стены обозначился Степан, который тут же вскочил, как вошёл Феликс. — Felix! Приметил твою фигуру ещё с улицы, — Пирх быстро и крепко пожал протянутую руку юноши, — Премного рад видеть. Пойдём же, мы все тебя заждались. — Вечера, друг мой, — поздоровался Остратов, направляясь за приятелем к проходу в, как выяснилось, столовую. Там за столом сидели трое. Чопорного, но очень уважаемого вида мужчина в аккуратном служебном мундире с уже начавшей лысеть, несмотря на довольно молодой возраст, макушкой. Дама средне-восточной внешности в богатых одеждах яркого пурпурного цвета с резным лорнетом в руках. И премиленькое юное создание с золотыми локонами, лежащими в изящной причёске на меропейский манер, большими ясными голубыми глазами и очаровательной родинкой на щеке. Степан представил приятеля сразу всем: — Феликс Михайлович Остратов, дамы и господа! — слегка пафосно объявил Пирх. Юноша степенно кивнул, будто взаправду был крайне важной персоной. — Княжна Марина Лаврентьевна Аганина, — Степан представил даму, та протянула сухую кисть в дорогих перстнях, — Это её будущая невестка, Nathalie Кипреева — указал он на молодую барышню рядом, та тоже подала свою маленькую ручку с роскошным помолвочным кольцом — Enchanté. — Феликс Михайлович по очереди вежливо поцеловал обе ладони. — И Венедикт Харитонович Пашков, — закончил Пирх. Важный джентльмен кивнул. Наконец, все расселись, и начался ужин, а вместе с ним и разговор. — Удивительно, что мы до сей поры не пересекались, в таком-то тесном городишке. Вы здесь недавно? Какими судьбами? — спросил Венедикт Харитонович, хлебая маленькими порциями жидкий суп, шустро разлитый по чашкам единственной служанкой, — Если я правильно понимаю ваш мундир, вы студент, а у них отпуск только в июле. — Я действительно студент. Но мне дозволили отлучиться сюда, — Феликс Михайлович замялся; то, что он накуролесил в Натанбурге за столом обычно не обсуждалось из соображений приличий, — по семейным обстоятельствам. — Вот как? — любопытно прищурился Пашков. — Брат похлопотал. Он когда-то кончил это же заведение, его там ещё помнят. Вот мне и разрешили пройти положенные умственные испытания позже. А вы тут по какому делу? — как бы невзначай упомянул Остратов, стараясь перевести обсуждение с горячей темы. Неизвестно, хотел Венедикт Харитонович спросить что-то ещё по поводу феликсовой байки о “семейных обстоятельствах” или ответить на заданный вопрос. Во всяком случае, рот он открыл, но сказать ничего не успел, в разговор вмешалась Марина Лаврентьева — видимо, почуяла в нервном тоне Феликса Михайловича нарастающую страсть дискуссии, недопустимую для крайне приличных обществ: — О, это потрясающее совпадение! Monsieur Пашков давний товарищ по службе моего младшего брата, Григория (к слову, Наташенька именно его невеста). Гриша уже в отставке, а вот Венедикт Харитонович прирождённый служивый человек, он видит в том призвание, — при этих словах мужчина степенно кивнул, выражая согласие, — И стоило службе позвать его в Драйссар, как тут оказались мы, тогда месяц-второй нежившиеся в здешней весне, ныне уже лете. Мы снимаем довольно большой дом, так что приютить нашего старого друга не составило нам никакого труда. Приходите как-нибудь и вы. Расмийцам за границей надо вместе держаться. — Познакомитесь с остальными Аганиными-Кипреевыми, — хихикнула, блеснув светлыми очами, Nathalie. — Непременно! — пообещал Феликс Михайлович, поглощая третьего по счёту жареного окуня. Разговор тёк неспешно на всякие отвлечённые светские темы с перерывами на политические дискуссии, для тонуса. В несколько раундов схватывались Пашков с Остратовым, Остратов с Пирхом, даже Пирх с Наташей. Одна княжна Аганина, как могла, пыталась держать всеобщее равновесие и порядок, едва успевая совать длинный и горбатый восточный нос в бурлящее пекло обсуждений, усмиряя самые буйные из выпадов. Было видно, что она слегка отвыкла от молодого общества и их горячности во всех вопросах. Феликс спорил, острил, смеялся и в целом превосходно проводил время, совсем не жалея о посещении этого ужина. Смущал лишь опасливо горящий взгляд Nathalie из-под полуопущенных век, слишком часто бросаемый в его сторону. Остратов хорошо знал такой взгляд, наблюдал и раньше на других лицах, не менее миленьких. В иных обстоятельствах он был бы рад и исключительно польщён вниманию от такого прелестного создания, но помолвочное кольцо с внушительным сапфиром на пальчике Кипреевой недвусмысленно поблёскивало в полумраке свечей. Не хватало Феликсу ещё одного оскорблённого жениха в трёх дворах Коснона. Интересно, муж Мины знает, что он оскорблен? Да и, откровенно говоря, отбрасывая в сторону всех служанок и прочие глупости, у Остратова в Натанбурге осталась один весомый повод избегать интриг. Хотя есть ли он теперь? Феликс уже сомневался. В последние дни, а может, и целую неделю он не… — А вы? Не собираетесь жениться? — внезапный вопрос Натали выдернул юношу из размышлений. Остратов слегка смутился и не сразу определился с ответом — он понял, что потерял нить разговора ещё несколько минут назад. — Полно вам, он совсем мальчик, студентик, — подал голос вместо Феликса Михайловича Пашков, — В его летах не все знают, что с собой делать, а с женой и подавно! — Но мы с ним одних лет. А я уже помолвлена. И почему-то знаю, что делать с будущим мужем, — бойко возразила барышня. — Ma chérie, женщины всегда зреют раньше мужчин. Они разумнее и сознательнее сами по себе. И к тому же, тебе только кажется, что ты знаешь, что делать с Гришей. Стоит вам выйти из церкви супругами, ты поймёшь, что не знаешь ничего, — с мягкой, снисходительной нежностью сказала Марина Лаврентьевна и коснулась руки будущей невестки; Натали словно хотела сначала отпрянуть, но мгновенно передумала. — Вы уж простите за дерзость, но вы, княжна, старая дева. Откуда вам столько известно о браке? — хмыкнул Степан, щедро отхлебнув ароматного вина из серебряного кубка. — В своё время я спровадила всех подруг и их дочек замуж! — с гордостью ответила Аганина, — И Наташу провожу. Прослежу, чтобы всё как надобно, — она погладила тыльную сторону ладошки девушки большим пальцем с огромным рубиновым перстнем. Кипреева взглянула на неё с благодарностью и тут же вернула глаза на молчавшего Остратова: — Так что же? Вы убеждённый холостяк? Будете только себя понимать до самых годов Венедикта Харитоновича? — Ну, Венедикт Харитонович не так уж и стар, если я всё верно наблюдаю? — Феликс Михайлович весело обратился к Пашкову. — Тридцать шесть лет для некоторых практически могила, — издал кривой смешок Венедикт Харитонович. — Глупости! До сорока пяти — самый расцвет, — категорически отрезала Марина Лаврентьева. — Раз вы с Венедиктом Харитоновичем вовсю цветёте, что остаётся нам, простым бутонам? — хмыкнул Феликс Михайлович, и за столом поднялся смех. Разговор потёк в другое русло, и дискутировали уже о возрасте, расцветах-увяданиях и прочем. Снесли мокрые десерты, и Остратов сразу с усилием на них налёг. Натали занялась выбором вкусности с подноса и более не возвращалась к своему вопросу, видимо, услышав-таки желаемый ответ или удовлетворившись его отсутствием. А Феликс Михайлович яростно копался ложкой в брусничном желе и старался не думать о том, что этот самый вопрос, от которого он дважды чудом уклонился, мучает его уже не первый день. Далеко не первый.
Примечания:
Следующая глава 27.03.
