Там, где шелестит вереск. Том 1.

      Голова оглушительно трещала, грозя расколоться пополам.       Граф Пётр Анатольевич Русаков нечеловеческим усилием приоткрыл один глаз. Туда сразу попал острый луч света, и он захлопнулся обратно. Но упавшее веко не помогло, даже сквозь него мерзкое солнце продолжало скрести по глазному яблоку и отдаваться стреляющей болью где-то в глубине черепа. Пётр издал еле слышный стон. Получился предсмертный хрип, исторгнутый из недр пересохшего горла. Пётр зажмурился от гадкого ощущения скребущего песка в глотке. Он определённо больше никогда не возьмёт в рот ни капли спирта.       На его груди что-то слабо зашевелилось. Не задумываясь, юноша ухватился за предмет дрожащей рукой. На ощупь это оказалась длинная стройная нога, затянутая в лёгкую штанину и высокий кожаный сапог на небольшом каблуке, которую нагло перекинули через плечо Петра. Юноша удивлённо распахнул глаза, морщась от ударившего по ним света, и уставился на обнаруженную явно мужскую конечность. Попялившись на неё почти с минуту, он, наконец, узнал ногу. Щурясь, Пётр задрал голову в поисках её хозяина и едва не встретился носом с содержимым чужих штанов. Юноша тотчас отпрянул и вдруг наткнулся затылком на что-то острое. Пётр зашипел от боли и тут понял, что подушкой ему служила другая такая же нога, а точнее её бедро, и стукнулся он об худую коленку, с которой криво сползло голенище второго сапога. Пётр, зардевшись от неловкости обрушившегося осознания своего положения, нервно сбросил с себя все конечности, с кряхтением привстал на кровати и оглянулся на их обладателя.       Князь Марк Германович Несвицкий, его всегдашний товарищ во всех гулянках, главный подельник в сумасшедших проделках и самый закадычный друг, в расстёгнутой рубашке на бледное стройное тело, развалившись звездой на своей койке, самозабвенно дрых, уткнувшись изящным профилем в рассыпавшиеся по постели блондинистые пряди. А Пётр, видимо, переночевал у него в ногах. Хорошо хоть на кровати, а не как в прошлый раз — в кустах во дворе дома, словно распоследний бездомный. Кстати, о доме — Русаковы, вероятно, потеряли юношу, когда он не вернулся к ночи. Марк квартировал в коммуналке, где Пётр и обнаружил себя с утра, потому так-то здесь спать и должен. Пётр же проживал в Натанбургской обители своей семьи, находившейся в богатом квартале в получасе езды отсюда, и был несказанно рад данному жизненному обстоятельству. Пусть ему и хотелось проводить больше времени с лучшим другом, он бы никогда не променял дорогой, полный прислуги и роскоши дом на тесную нору сомнительной чистоты, где волей судьбы приходилось ютиться Марку.       Вот и сейчас, товарищи спьяну взгромоздились на мятую, всю в пятнах простыню прямо в обуви, а Пётр не удосужился даже раздеться — его коричневый фрак помялся и криво висел на одном плече. Марк, как он подозревал, завалился в само здание доходного дома — на пятом этаже которого и располагалась его скромная квартирка — изначально в неглиже. По крайней мере, вид полураздетого друга в дверях всплывал пару раз в голове Петра вместе со вспышками остальных воспоминаний о прошлом вечере. К своему облегчению, среди этих эпизодов Русаков также обнаружил уже слегка весёлого себя, вручающего извозчику послание родным о том, что сегодня он останется у Марка, а потом сразу от него пойдёт на занятия. Значит, семья предупреждена, с собаками Петра не ищут, и домой можно было не спешить.       Пётр несколько раз провёл рукой по отёкшему лицу, пытаясь прийти в себя, взъерошил ржаво-рыжие коротко обстриженные и вдобавок со сна стоящие торчком вихры и наконец огляделся.       В квартире — де-факто одной большой комнате — кроме них с Марком никого не наблюдалось. Вдоль стен стояли несколько жёстких металлических кроватей, у каждой значилось по мелкой тумбочке рядом. К единственному окну были придвинуты заваленные всяким хламом два непохожих друг на друга стола, один светлее, второй — темнее. Около них торчали кривенькие стулья тоже всех цветов и мастей. Пухлый платяной шкаф в дальней части помещения, небольшое зеркало с трещиной недалеко от двери и общая бочка с водой в углу. Вот и вся скромная обстановка. Коммуналка в доходном доме, дёшево и сердито.       Солнце уже висело высоко, лилось стеной сквозь грязное окно, рельефно подсвечивая каждую занозу на столах, сопящего Марка и взъерошенного Петра. И где знаменитые натанбургские облака, не оставляющие небосвод круглый год, когда они так нужны? Даже попросить задёрнуть шторы некого. Верно, лекции давно начались, и остальные соседи Несвицкого либо просиживали портки там, либо отлынивали где-угодно ещё, не желая чалиться в душном помещении.       — Вот они! Полюбуйтесь! — внезапно раздался визгливый голос со стороны двери.       Пётр тихо выругался, узнав его источник, но не удосужился обернуться. Много чести.       — В то время как другие порядочные обучающиеся спокойно спят, отдыхают, чтобы появиться на занятиях с новыми силами, эти шалопаи заявляются нетрезвые под утро с песнями, криками и даже не буду говорить с кем, — неестественно кашлянув, чтобы подчеркнуть всё неприличие обрисовываемой картины, Геннадий Филимонов, в народе прозванный Генка-шарманка, ибо его речи были столь же скучны и не новы, как всем известный инструмент, поправляя маленькое пенсне и кривя некрасивое вытянутое лицо, обошёл Петра и уставился в его усталую физиономию.       Этот персонаж являлся одним из соседей Марка, которого ещё не выгнали из коммуналки только из-за того, что впятером аренду бы они не потянули. Геннадий не уходил, видимо, по той же причине — сам снять квартиру не мог, а без крыши над головой оказаться не хотелось. Остальные четверо — если вычесть самого Марка — юношей, являлись приятными разномастными людьми, занятыми каждый своими делами. А вот Генка-шарманка был неизменно занят только чужими. Со слов Несвицкого и с личных свидетельств Петра, доставал он всех и всегда, постоянно повторяя одни и те же речи про святость обучения и не забывая жаловаться инспектору и помощникам-педелям, следящим за дисциплиной студентов как в университете, так и вне его стен. К слову, Фёдор — педель, приставленный к их квартире, — был тут же. Он по долгу службы всегда откликался на зовы Геннадия, хотя Пётр подозревал, что даже ему Шарманка надоел. Худое тщательно выбритое лицо педеля с близко посаженными глазами было мрачно и не предвещало ничего хорошего.       — А ты чё сам не на лекции, Гена? — Пётр лениво поднял на Филимонова взгляд, — Или ты не “порядочный обучающийся”?       Геннадий принял ещё более оскорблённый вид — хотя, казалось бы, куда оскорблённее.       — Что за выражения? Какое “чё”? Тут образованное общество, будьте добры, прикройте ваше невежество! — взвизгнул он, — И я занимаюсь не менее важным делом, чем учёба! Пытаюсь отучить вас в месте, где мы все живём, творить невесть что и водить сюда невесть кого!       — Они называются “женщины”, а не невесть кто, — послышался хрип со стороны изголовья кровати; Пётр с Геннадием хором обернулись на голос и увидели заспанные чёрные глаза Марка, блеснувшие из-под пепельных ресниц, — Я понимаю, вы, Геннадий, не знаете, что это такое и для чего оно нужно, но “будьте добры, прикройте ваше невежество”.       Пётр прыснул. Остроты Несвицкого неизменно смешили его и казались юноше самыми колкими. Марк недовольно перевернулся на другой бок и закрылся подушкой, давая понять, что собирается спать дальше.       — Да вы… Вы, — Геннадий в возмущении тряхнул головой столь рьяно, Пётр аж побоялся за сохранность его пенсне, — Я знаю, что такое “женщины”, точнее, кто такие, и я знаю, для чего они нужны!       — Ого, ты у нас развратник, Геннадий, — хохотнул Пётр, — Вот уж не ожидал от тебя, а-та-та.       — Я… Я… Вы… — Шарманка позеленел от возмущения, — То, что вы вчера сюда приволокли, нельзя назвать женщинами! Это блуд во плоти, как завещал нам Сущий! И вы ещё тут шутки шутите, вас давно всех поотчислять надо и…       Геннадий визжал до того истошно, что у Русакова в ушах зазвенели перепонки, норовя вот-вот треснуть.       — Ты голос не повышай! А то я сейчас тебя отчислю! — начал заводиться Пётр, известный нервозностью в любых стычках, — Так отчислю, мало не покажется!       — От кого это я… — откликнулся было Геннадий.       — Так! — резко выдал Фёдор, доселе лишь хмуро слушавший перепалки юношей, — Успокойтесь все. Геннадий Иванович, не стоит так волноваться. А вы, двое, — он обратился к Петру и Марку, — На вас не раз жаловались. И вы у меня уже записаны! Беритесь за голову или я действительно начну принимать меры. Я всё понимаю, дело молодое, девки, спирт и прочие искушения, но вы лицо нашего университета. Я не раз повторял, чтобы вы учёбу воспринимали как службу. Вот это, — педель поднял с пола нечто напоминавшее студенческий сюртук Марка, — должно носиться с гордостью и ответственностью, а не валяться в грязи, будто половая тряпка.       — Monsieur помощник инспектора, — послышался Несвицкий, уже отложивший подушку в сторону и слушавший выговор, приподнявшись на худых локтях, — А вы не находите необычайным совпадением, что “не раз жаловались” не только на нас, но и на всех в этой в квартире по всем известным дидактике дисциплинарным прегрешениям, даже на Исаева, который сюда лишь ночевать приходит, а живёт в университетской лаборатории? Может, чтобы больше не получать жалоб, вам стоит что-то сделать с жаловалкой? — юноша покосился на Геннадия.       Шарманка позеленел на ещё один оттенок возмущения, а Фёдор потёр переносицу столь красноречиво, что стало ясно: он и сам не расстроится, если Геннадий внезапно отстанет наконец-таки от своих соседей.       — Доиграетесь, Несвицкий, стипендию подрежу, — педель взглянул на юношу.       — Не подрежете, — с привычной уверенной прохладцой ответил Марк, уставившись прямо в глаза мужчине.       Какое-то время они сверлили друг друга взглядом. Геннадий злостно сопел и пару раз открывал рот, чтобы возмутиться, но не решался встрять в эти внезапные гляделки. Потихоньку выражение Фёдора расслаблялось — или так показалось Петру? — а острые хищные черты лица Марка становились всё хищнее.       — Ладно, — наконец уже более мирно выдохнул педель, — Ничего криминального не случилось, и “блуда во плоти” я здесь не вижу. Хотя он, наверное, уже смылся, похватав чулки с корсетами. Неважно. Сегодня вы у меня обойдётесь новой записью, — смилостивился Фёдор. — Но в следующий раз…       — В следующий раз будет следующий раз, — хмыкнул Марк и упал обратно на подушку.       Фёдор лишь покачал головой и направился на выход. Геннадий побежал следом, ещё что-то лопоча про отчисление и прочие самые страшные меры наказания, но педель отмахнулся от него и вышел из квартиры, хлопнув дверью. Пётр весело рассмеялся и откинулся обратно на кровать, с размаху завалившись на Несвицкого, чем вызвал смешной возмущённый писк с его стороны. Как же всё-таки хорошо было дружить с Марком! Вот уж, кто всегда умудрялся вытащить их из любой передряги сухими!       — Да что же это такое! Где в этом мире справедливость?! — всё разорялся Геннадий, возвращаясь обратно в квартиру, — Почему вы творите всякий беспредел, а я должен страдать и молча на это смотреть?!       — Не смеши людей, когда ты в последний раз молчал? — спокойно отозвался Марк, спихнув с себя заливающегося Петра, и вновь завалился на бок, собираясь спать.       — А тебе лишь бы всех вокруг заткнуть? — взбеленился Гена, — Я не твой дружок, я молчать и смотреть тебе в рот не стану! Мы все и так натерпелись, ты со своими мигренями нас всех уже достал!       — Да это ты всех достал своими жалобами! Даже педелей, и тех довёл. То ещё достижение, знаешь ли! — вставил Пётр, поудобнее устраиваясь в изножье кровати.       — “Моя мигрень” сейчас от вас начнётся, — послышалось бурчание Марка с подушки.       — Знаете что, а я пойду в деканат! Вот прямо немедленно встану и пойду! — Геннадий с самым мотивированным видом натянул форменную фуражку, которую снимал только перед сном или в приступах крайнего возмущения, как сейчас, — И вас отчислят! Обоих!       — На лекции иди! “Порядочный студент”, ха. Отчислялка ещё не выросла! — усмехнулся Пётр.       — Сам бы сходил! Тебя там последний раз видели, когда снег лежал, — нашёлся Филимонов.       — Правильно. На зимней сессии, — не стал спорить с правдой Русаков.       — Которую ты не сдал! — напомнил Геннадий.       — Расмийцы не сдаются!       — За долги тоже отчисляют!       — Кому должен, всем прощаю! — торжественно объявил Пётр, махнув рукой в широком жесте, и завалился на матрас.       Филимонов сверкнул глазёнками и собрался было парировать чем-то ещё из своего шарманского арсенала, но тут его перебило бурчание Марка.       — Ваше Благородие, Ваше Сиятельство, fermez ваши парадные, оба,— послышалось из-под подушки, — У меня от ваших визгов башка раскалывается, ещё хоть слово, и она взорвётся. Умолкните Сущего ради, не то будете вынуждены отскребать мои мозги от стен вместе с разбухшей штукатуркой.       — Я не собираюсь… — начал было Геннадий, как в него с размаху прилетело этой самой подушкой, он едва успел её поймать.       Перекосив лицо от возмущения, Филимонов, видимо, решив, что спорить дальше бесполезно, с силой бросил вещь на пол и, стуча каблуками, удалился из квартиры, громко захлопнув за собой дверь. Русаков с Несвицким хором выдохнули.       Марк, удовлетворённый своей победой, расслабился, устроился на немного съехавшей простыне и закрыл глаза. Всё-так улёгся обратно спать. Пётр счёл целесообразным не нарушать возникшую без Шарманских воплей тишину и не бесить ещё сильнее Марка — в гневе друг был страшен. Юноша бесшумно стащил падающий с плеча фрак, как мог укрылся им и сжался комочком в ногах Несвицкого. Петру всегда было приятно, почти уютно находиться рядом с Марком в любых обстоятельствах, а потому даже на жёсткой продавленной кровати в неудобной позе прерванный сон быстро к нему вернулся.

***

      Справившись с диким сушняком, умывшись, переодевшись и найдя харчевню, чтобы позавтракать, друзья наконец-то объявились в университете к последнему занятию.       Натанбургский университет им. Н. А. Вяземского или же Николаевка — в честь одного из самых известных выпускников, князя Николая Андреевича Вяземского, — крупнейшее высшее учебное заведение столицы, представляло собой гигантское здание в три внушительных этажа и занимало почти половину Георгиевского полуострова. Николаевка, имевшая форму двенадцатиугольного кольца, лежала на нём, словно длинный спящий дракон, свернувшийся в клубок и растекающийся во все стороны потоками людей. Рычание этого дракона не прекращалось круглые сутки — даже в учебное время множество студентов наполняло коридоры шумом и болтовнёй, делая их центром кипящей жизни столичного молодняка, а ночами «чердачники» — самые бедные из обучающихся, проживающие немытыми сворами почти под крышей здания — снедаемые болезнями и сыростью, мерно жужжали мученической толпой.       Пётр сидел на скамье, слушал смех и радостные крики в коридоре за дверью и ощущал себя мальчишкой, желающим сорваться и сбежать со скучного урока к свободе и веселью. В принципе, скучным уроком эта лекция и являлась. Единственное, что её скрашивало — наличие Марка под боком. Сегодня было общее для вторых курсов занятие по логике, и друзья отсиживали сие мероприятие вместе. Так происходило не всегда, ведь Несвицкий учился на Физико-математическом отделении. Инженерное образование было частью его плана на будущее. А Пётр числился на Нравственных и политических науках, чтобы затем пойти на государственную службу, где уже значились его отец и старший брат. Одно из преимуществ большой семьи — там всё могут решить за тебя, и ни о чем думать не надо. Петра это вполне устраивало. У Марка же положение было совсем другое. Хотя, зная своеволие друга, даже если бы кто-нибудь попытался определить путь его жизни за него, он наверняка бы воспротивился.       Пётр исподтишка глянул на Марка. С того уже спали все следы прошедшей бурной ночи, и он выглядел, как обычно, безупречно. Откинувшись назад, Марк слушал лекцию с прямой спиной и скучающим видом. Студенческий багровый сюртук с парой деталей молочного цвета, уже не в половой пыли, пусть и слегка поношенный, сидел по размеру — в своё время друг не поскупился на его подшив. Застёгнут на все пуговицы и крючки — таково было требование для казеннокоштных студентов. Своекоштные в обычные дни могли ходить без формы, чем Пётр и пользовался, даже сейчас сидя в излюбленном кофейном фраке. Пепельно-блондинистая шевелюра друга прямая, как шёлковая простыня, спускалась до лопаток и была уложена волосок к волоску кроме одной прядки, падавшей на лицо. Пётр сдержал смешок. Марк всеми правдами и неправдами боролся с этой прядкой, но ей было поровну, а потому раздражённое движение друга в попытках сдуть её с лица уже стало неотъемлемой составляющей студенческих анекдотов с его участием, что самого Марка бесило даже больше, чем вечно мешающиеся волосы.       Заметив пристальное наблюдение, друг оглянулся на Петра и его губы растянулись в улыбке. Русаков неловко уронил голову с руки и тут же отвернулся, надеясь, что выглядело это не слишком по-дурацки. Но Марк уже развеселился и, также ухмыляясь, наклонился к самому его уху.       — Спорим, это не последняя лекция сегодня, а единственная? Экзамены через месяц, июнь на дворе. Все остальные профессора уже успокоились со своим преподаванием. Только Дуб ведёт до победного. Будто мы жить не сможем без его логики. Ему и внимает-то один Шарманка, — Марк насмешливо кивнул в сторону самого первого ряда, где Гена усиленно записывал каждое слово Дубинина.       — Так у тебя ведь тоже тетрадка раскрыта, — Пётр указал на стол перед другом, на котором разлеглась аккуратная тонкая книжечка.       Марк длинными пальцами повернул её к Русакову, и юноша понял, что там нет ни слова из лекции. Смешные рожицы, пара цитат из книг, какие-то стихи на французском, видимо, собственного сочинения, а сбоку от них красовалась очень плохая — хотя друг наверняка приложил все имевшиеся скудные навыки рисования к ней — карикатура, изображавшая обычный толстый дуб с кроной, корнями и лицом Дубинина.       Пётр прыснул и тут же закрыл себе рот кулаком.       — Хороший портрет. Показательный, — покатываясь, заметил Русаков.       — Это его родственник. Ты не знал? — с абсолютно серьёзным лицом посмотрел на него Марк, чем рассмешил Петра ещё больше; это был излюбленный приём Несвицкого, который делал все его шутки в несколько раз уморительнее — говорить полную чушь с очень важной мордой.       — Даже не подозревал. А ты что, с ним знаком? — продолжил игру Пётр.       — Довелось видеться на одном приёме у m-me Осины, — выдал Марк с лицом погружённого в воспоминания благородного господина, — Я имел с ним честь беседовать, и он считает учение Евстата бредом сивой кобылы, придуманной под ударной дозой парицийского вина.       Пётр театрально схватился за сердце и рассмеялся. В университете всем было известно о почти нездоровой любви Дуба к Евстату и его изречениям.       — Вот потому они поссорились и теперь не общаются, — печально выдохнул Марк, — Сказал Евстат не с большой буквы, и всё. Развод, девичья фамилия.       — Ужас! Позор! У нас ведёт разведенный! Какой пример он нам подаёт? — сквозь хохот разорялся Пётр, — Стой! А как же Синод одобрил? “По Евстату” не разводят.       Несвицкий скривился. Отчего-то он не жаловал любое упоминание церкви. Причину Пётр не знал, а случая спросить про это как-то не выдавалось.       — А по неверности, — бесспорно отозвался Несвицкий, будто сам на Духовном суде свечку держал.       — Какой неверности? Неверности Евстату? — совсем запутался Пётр.       — Неверности Дубинина, Пьер, ну ты что, — Марк закатил глаза, будто это был всем очевидный факт, — С Евстатом.       — Евстат помер пару тысяч лет назад, с ним уже ничего не… — Русаков сделал неопределённый жест рукой.       — С его портретом! — ответил Марк будто объяснял ребёнку, что небо голубое, — Он у Дуба вместо иконы над кроватью. Дуб каждый вечер перед ним встаёт на колени и молится, цитируя Евстата. А когда звук этих цитат его взволнует, он портки стянет и на портрет….       — Несвицкий! Русаков! — грохнул голос Дубинина, прервавшего чтение лекции.       Юноши так и подпрыгнули, отвлёкшись от шутливой болтовни.       — Вы сюда пришли знания получать или языками трепать? — преподаватель встал в грозную позу, расставив ноги и уперев руки в боки, — Где ваша тетрадь, Русаков?       Пётр, который на лекцию принёс только себя, сделал удивлённый вид и зашарил по карманам, будто в них мог прятаться целый фолиант с конспектами.       — Повторите, что я сейчас говорил! — нахмурился Дуб.       — Я-я, — потерялся перепуганный Русаков. Взгляд преподавателя не предвещал ничего хорошего.       — Вы сказали, что Хобарт выразил сомнение в словах Евстата о том, что силлогизм — орудие научного познания, — раздался спокойный голос Марка.       Пётр удивлённо обернулся на друга, сидящего всё также расслабленно, будто Дубинин просто уточнил у него, сколько сейчас времени. Это когда Несвицкий выслушать успел, пока они тут ухахатывались? Сам Русаков от нервов даже позабыл, что такое “силлогизм”.       — И отчего же он засомневался? Для опровержения Евстрата необходимы веские аргументы, — надавил преподаватель, желая всё-таки подловить студента.       — От того, что силлогизм исходит из суждений, а суждения основываются на уже имеющихся понятиях. Следовательно, если мы хотим получить достоверный силлогизм, нам нужны достоверные понятия. Значит, самое важное в научном познании — понятия и способ образования достоверных понятий. А понятия образуются с помощью индукции. Её Хобарт и полагал главным орудием научного познания, — не моргнув глазом, выдал Марк.       Пётр смотрел на него, разинув рот. Во даёт.       — Хм, допустим. А вы, Русаков? Что можете добавить? — переключился на более лёгкую жертву Дубинин.       Пётр окончательно растерялся. В его голове продолжал крутиться вопрос “что такое силлогизм”. Но юноша не успел и рта раскрыть, в разговор снова встрял Несвицкий.       — А он не понял эту тему. Я ему её как раз объяснял, — нашёлся Марк.       — Объясняю здесь я! — гаркнул преподаватель, — А вы, молодые люди, ведите себя пристойно и не мешайте остальным. Бурные дискуссии устроите после лекций.       Марк молча кивнул, будто соглашаясь с ним и обещая больше не нарушать дисциплину. Пётр, не придумав ничего лучше, закивал следом.       — Не будем больше отнимать учебное время. — выдохнул Дубинин и вновь принялся ходить взад-вперёд у доски, — Помимо Евстата, Хобарт бросал вызов ещё нескольким важным учениям…       Лекция пошла своим чередом, и Пётр украдкой оттянул воротник от вспотевшей шеи. Преподаватель, конечно, не медведь-шатун, но страха нагнал не меньше. Русаков и без того не отличался ледяным флегматизмом, свойственным его другу. Таким впечатлительным как Пётр вообще подобные потрясения нельзя устраивать. Отдышавшись словно после бега, юноша краем глаза взглянул на Марка, лицо которого излучало всё то же привычное каменное спокойствие. Несвицкий с умным видом взялся за перо и принялся черкать в тетрадке, будто записывая за Дубом.       Приглядевшись, Пётр понял, что Марк пририсовал дереву с лицом Дуба с одной стороны едва узнаваемого испуганного Евстата, держащегося с ним за веточки, а с другой — нападающего на них злого Хобарта с мечом в руке. И подписал сверху: “Стояние на силлогизме”.