Глава 1. Талантливый Мистер Роджерс.
8 февраля 2026 г., 22:26
Мистер Роджерс — «Соседство мистера Роджерса» — американский получасовой образовательный детский телесериал, выходивший с 1968 по 2001 год.
Одно из больших заблуждений всякой матери — уверенность, что она знает своего ребёнка едва ли не лучше его самого. Они чувствовали его еще до рождения, были с ним, а после следили за каждым вздохом, первой улыбкой и горькими слезами. И поначалу сложно возразить или опровергнуть столь серьезное утверждением. Здесь необходим импульс, стечение обстоятельств, когда мать сотрясаясь в сухих рыданиях, говорит: «Неужели?». Разве мог ребенок, её ребенок это совершить? Он бы никогда так не поступил.***
Холли лежала на кровати в выделенной для нее комнате. Редкие солнечные лучи, пробивавшие сквозь густую еще зеленую листву окрашивали стены в насыщенный терракотовый цвет. Ей нравилось, что уже третий день подряд не было нужды подниматься в самую рань, завтракать за одним столом с Байерсами и отправляться в школу. Уроки, подготовка к эссе и назначенная на пятницу контрольная по химии чудным образом протекала мимо нее. Здесь — где-бы-она-не-была — время тянулось густой соленой карамелью и в воздухе буквально витала благородная ленца, благославляющая к «ничему не деланию». Старинные часы на первом этаже ударили ровно двенадцать раз. Приподнявшись на локте, Холли прислушалась к последовавшей после оглушительной тишине. Урони иголку и звон, казалось, услышит весь дом. В ушах фантомно продолжала позвякивать механическая трель. Тихо. Где находился Генри большую часть дня было известно только ему одному, а Холли почему-то не желала об этом думать. Она отправила все ненужные мысли (к коим причислила вероятное беспокойство родителей) и заботы в самый дальний, темный угол, где незначительные детские воспоминания доживали свой краткий век. Здесь ей было спокойно и, как любил повторять речитативом сам Генри, безопасно. Проблема была в назревающей тоске. Холли изучила дом вдоль и поперек — рассмотрела лица с пожелтевших фотографий в пыльных рамках в собственной комнате, пробежалась кончиками пальцев по коллекции виниловых пластинок матери Генри (и почему он никогда о ней не говорит?), посмотрела несколько фильмов рейтингом выше, чем позволяли родители, переслушала вдоль и поперек музыкальные кассеты, оставляемые Генри в качестве подарка. Словно хлебные крошки в почтовом ящике. Тяжело вздохнув, она поднялась с кровати и сделала полукруг по комнате. Маленькая девичья келья ей нравилась, но не хватало чего-то еще, чего-то взрослого. Все вокруг словно застыло в возрасте прошлой хозяйки, которой судя по всему было лет тринадцать. Мягкие игрушки еще занимали почетное место по углам, а наполовину разбитые фарфоровые куклы лишенные шарнирных конечностей стыдливо перекочевали на верхнюю и недоступную с обывательского ракурса полку гардероба. Холли откровенно скучала в одиночестве. Было тяжело питаться одними сладостями, зная, что за этим не последует наказания, или пропускать школьные занятия и при этом не пытаться слиться со стеной, предвкушая отменную порку. Поговорить было не с кем. Театрально причитая, она вышла в холл, перегнулась через перила и с ужасом обнаружила, что до вероятного возвращения Генри оставалось не меньше четырех часов. Было бы проще, намного проще, увлекай её чтение на долгие часы или бы воображение, будто в детстве, уносило бы куда-то далеко-далеко, развязывая руки для полета фантазии. Но ближе к шестнадцати Холли отличалась несвойственной взрослым барышням неусидчивостью, поверхностным мышлением и святой уверенностью в своей осведомленности по всем вопросам. Переместившись в комнату самого Генри или его детской тени, она подхватила нетронутый томик «Моби Дик» и запрыгнула на кровать. В этой карикатурно мальчишеской комнате юного энтомолога ей было сложно представить повзрослевшего хозяина комнаты, не морщившегося у склянок с забальзамированными грызунами или рептилиями. Чтение шло с трудом, а прочитанное никак не желало усваиваться, и Холли по несколько раз перечитывала одни и те же строчки. Мысли её скакали, переплетались с рассуждениями о чужой ипохондрии и стремлении к физическому труду. — Не ожидал тебя здесь увидеть, соня. Голос был тихим и беззлобным, но от него Холли вздрогнула и резко распахнула глаза, ощущая сердцебиение где-то в горле. Она не слышала, как он вошел и даже не заметила, как начало третьей главы убаюкало подобно качке в море. Генри замер в дверном проеме, едва касаясь носами начищенных ботинок, пресловутой скрипучей половицы, заслоняя собой свет из холла. Он выглядел столь же безупречно, что и утром во время неловкого (по её мнению) прощания на крыльце, только во взгляде прослеживалось что-то непривычное — не укор и не злость за явное вторжение, а пристальное и более глубокое. Читай она больше, чем предлагала школьная программа, и на языке вертелось бы с десяток прилагательных, идеально описывающих чужое совершенство. Порывисто отложив книгу в сторону, Холли выпрямилась, прислоняясь лопатками к деревянному изголовью кровати. Пышная нижняя фатиновая юбка, позаимствованная из чужого детского гардероба, неприятно зашуршала по синтетическому покрывалу. Холли смущенно одернула её, закрывая колени, и нервно улыбнулась. Ну и глупый же у нее видок! — Прости, — хриплым после затянувшегося молчания голосом, пробормотала Холли. Следовало уже подняться на ноги. Она опустила ноги на пол, касаясь теплыми ступнями холодного наполированного пола. Потупив глаза, ей в миг стало стыдно за собственное фривольное поведение и еще совсем чуть-чуть за облупленный красный лак на пальцах ног. Под его взглядом Холли всегда чувствовала себя провинившейся маленькой девочкой, которой не предстало быть плохой, глупой или неопрятной, а она с завидным постоянством совмещала все три пункта одновременно. Генри продолжал безмолвно стоять, а потом резко, почти рывком, отвернулся к окну. — Ничего, — не поворачиваясь, он поправил манжет рубашки. Движение вышло нервным, пусть и элегантным. — Голодна? — Не очень, — отчасти солгала Холли. Во рту все еще стоял привкус обеденных сладостей, и, конечно, она бы не отказалась от чего-то питательного. Вроде бекона или жаренных французских тостов обильно политых медом, как делала мама каждое утро. — А ты? — Нет. — Хорошо. Вот и поговорили. Последние недели Холли не раз ловила себя на мысли, что ей тяжело рядом с Генри. Уж слишком часто напряжение витало в воздухе, а недоговоренности были уж больно очевидными. Пока была возможность уйти к себе, взять паузу, переключиться на собственные заботы, одноклассников или просто провести время с семьей — Холли чувствовала себя полноценной. Но будучи пленницей (Генри повторял, что это не так) и заложницей неких обстоятельств, она остро ощущала разницу в возрасте, воспитании и образовании. — Это платье, — Генри внезапно сменил тему, но так и не повернулся, рассматривая собственный размытый силуэт отражающийся в окне. — Оно тебе нравится? Не мало? Будто бы видя наряд впервые, Холли посмотрела на нелепые рукава-фонарики и разгладила невидимые складки на юбке. Молния на спине не застегивалась до конца, да и в груди было немного тесновато, но как будто бы терпимо. — Отчасти, — уклончиво ответила Холли и отбросила волосы назад, скрывая расстегнутую молнию. — Ты могла бы брать и другие вещи. Все, что здесь есть — принадлежит только тебе. Она смущенно покачала головой, ощущая, как жар приливает к щекам. Сама мысль, чтоб рыскать по другим комнатам в поисках нового наряда показалась абсурдной, но второй причиной была старомодность. Гардероб матери Генри состоял сплошь из платьев «нью-лук» и перчаткам в тон, которые давно никто не носил. Даже её бабушка. — Это же не так. И мне нравится это платье. Честно. Генри, наконец, оторвался от своего отражения и повернулся к ней. Его лицо было также невозмутимо — ни одной лишней эмоции. — Честно, — повторил он, стараясь уподобиться её манере, и в голосе прозвучала легкая усмешка. — Тогда спускайся, выпьем чай и посмотрим телевизор. Холли покорно согласилась и подавляя неловкую улыбку, первая прошла вперед, в тайне надеясь, что Генри не заметит маленький фокус с расстегнутой молнией. Вести скромный быт и накрывать на стол ей нравилось. Осторожно расставляя фарфоровый сервиз, Холли в точности повторяла действия своей матери — спина прямая, лопатки сведены — чайная ложка позади чашки на персональном блюдце. Чайник шипел на плите, окольцованный синим пламенем газовой конфорки. Шальная мысль, что каждый день может быть таким — невыразительным, полным бытовых обязанностей и попытками стать взрослее — маленькой вспышкой промелькнула в её разуме. Рука дрогнула и хрустальная этажерка для пирожных заскрежетала при соприкосновением с гладкой поверхностью стола. Генри все это время молча наблюдал за ней, прислонившись к косяку кухонной двери. Его изучающий взгляд скользил по её загорелым рукам и старательным, пусть и неуклюжим движениям, по обнаженной полоске кожи на спине и спутанных прядях волос, цепляющихся за язычок молнии. — Тебе нужна помощь? — Вообще-то уже все готово, — интонацией матери отозвалась Холли и суетливо отошла в сторону, приглашая занять почетное место во главе стола. — Сейчас разолью чай. — Не обожгись, — вслед бросил Генри и тихо усмехнулся, когда услышал недовольное бурчание от соприкосновения нежной кожи с разогретой ручкой чайника. По старому черно-белому телевизору (такой не стоял даже в доме бабушки и в собственном подвале!) показывали «Дни нашей жизни» и «Шоу Дика Ван Дайка», о существовании которого Холли не подозревала еще пару месяцев назад. Мультфильмы встречались в программе передач редко и довольствоваться приходилось малым. Темнота гостиной давила. Холли поглядывала на экран телевизора, бросала тревожный взгляд на беспросветную тьму улицы и еле различимые колыхания ветвей деревьев и снова возвращалась к просмотру. Это ничуть не походило на совместные вечера с отцом, храпевшем в кресле или с матерью, не прекращающей заниматься рутинными делами. Генри держался также прямо, закинув ногу на ногу, и практически не моргая наблюдал за развернувшимся на экране комедийным действием. Было трудно понять нравится ли ему происходящее, веселят ли шутки или наложенный сверху вымученный смех действует на нервы. Его безупречное лицо по-прежнему оставалось не читаемым. — Мне кажется, — будничным тоном произнес Генри во время рекламной паузы, — тебе со мной скучно, Холли. — Что? — она удивленно повернула голову к нему, подмечая, что его взгляд был неизменно прикован к происходящему на экране. — Нет, конечно, нет. Мне нравится проводить с тобой время. — Время, — повторил он. — Последние дни ты предоставлена сама себе и тревожным мыслям о родителях. Тебе должно быть одиноко и страшно. — Отчасти, — нехотя согласилась Холли. Ей хотелось добавить, что рядом с ним эти страхи блекнут и становятся почти неощутимыми, но постеснялась. Это было слишком личным. — Совсем скоро к тебе присоединятся твои одноклассники, например, Дерек и Мэри. Это повеселит тебя? Недоумок Дерек и Мэри, с которой они не разговаривали около месяца после неудачного девичника. От последнего воспоминания Холли поежилась. — Не знаю, наверное, — как можно убедительнее попыталась произнести она. — А что насчет родителей и Майка? Нэнси? — Сначала женщины и дети. В данном случае дети. Это одно из последних постановлений правительства Хоукинса. Многие уже выехали из города и разместились в принимающих семьях. Сомневаться в последнем было бессмысленно. Пару раз за последние недели проводились учебные тревоги в случае землетрясений, террористических актов и еще черт-пойми-чего. То они прятались синхронно под парты, то выбегали из здания и остерегались деревьев, линий электропередач и рекламных щитов, то собирались в автобус и останавливались в полмили от военных ангаров. За последние годы эшелоны военной техники и бесконечные разговоры о сейсмической активности стали настолько будничными, что никто не пытался возразить. Отец слушал новости каждый вечер, и всякий раз тяжело вздыхал, стараясь не озвучивать истинное мнение при детях. Еще начнут болтать и дальше проблем не оберется уже никто. — Только Дерек и Мэри? — Нет, не только. Еще Ребекка, Томас, Джош и Глэнн. Думаю, что здесь места хватит для всех. Комнат много. Перспектива все еще не радужная. Холли представила, как Глэнн попробует навести свои порядки, а Мэри продолжит игнорировать или еще хуже — сложит два плюс два и догадается, кем был таинственный друг, которым Уиллер прикрывалась по поводу и без. — Ты все еще не рада, — подытожил Генри и наконец, повернулся к ней. Его лицо было так близко, что Холли видела свое испуганно-недовольное выражение в линзах. — Если кто-то тебя обижает, ты можешь мне сказать об этом, и я откажусь от этой идеи и волонтерской деятельности. В конце концов, не сомневаюсь, что эти дети останутся на попечении военных. Выбор без выбора. Если она скажет, что не хочет их видеть здесь, то прослывет жуткой эгоисткой и собственницей. Если согласится, то придется мириться с Мэри, терпеть Глэнн и не срываться на Дерека. — Холли, — его голос стал мягче. — Ты не должна волноваться за присутствие в этом доме посторонних. Ты — здесь хозяйка, а они — временные переменные, гости. Ты решаешь, как и что будет устроено. Зардевшись, она отрицательно покачала головой. Это звучало красиво, почти сказочно, но никому и в голову не придет прислушиваться к её словам как к ролевой модели. — Я такая же гостья как и остальные, — это была без сомнений маленькая манипуляция, желание услышать, что она важнее других, что её жизнь стоит сотни тысяч остальных. — У меня немного иное мнение на этот счет, — усмехнулся Генри и вновь повернулся к экрану телевизора. Разговор, кажется, закончен. Она последовала его примеру и не обнаружила ничего веселого в том, как Роберт Пэтри пригласил домой незнакомцев. Закадровый смех взрывался грохотом. Генри не улыбался. Не в силах вслушиваться в глупые диалоги, Холли по-детски поджала под себя ноги. Этот вечер, возможно, лучший за все время уже не повторится. Завтра здесь будут её одноклассники и бывшие завистливые подружки, и эта комната в тусклом мерцающем свете заполнится чужими голосами, гомоном и момент истинного покоя будет упущен. Как будто бы кто-то насильно ворвется в её личное королевство и отнимет игрушки, заставляя делиться. Снова глупые и невесть кем написанные правила поведения, где приходится идти на уступки, лишь бы не прослыть жадной невежей. От этих мыслей стало не по себе. Тревога о будущем стала почти физической — неприятный ком в горле, тяжелое дыхание, желание отсрочить этот момент до последнего и никогда не ложиться спать. Холли снова украдкой посмотрела на Генри, невольно подмечая, что одна из шуток вынудила его улыбнуться уголком рта. Он был здесь, рядом, всегда готовый спасти от кошмаров. Ведомая минутной прихотью, капризом младшего ребенка, требующего к себе внимание, Холли резко и неуклюже подвинулась ближе, прижимаясь плечом к его руке. Сердце бешено заколотилось, и ни закадровый смех, ни разбушевавшаяся непогода за окном не могли заглушить этот стук. Генри не вздрогнул и не отпрянул. Не произнеся ни слова, будто бы увлеченный происходящим на экране, он уверенным движением, пусть и немного медленным, обнял её за плечи, притягивая чуть ближе. Жест получился мягким, ничуть не похожим на жалкие отцовские попытки утешить. Его тепло, запах шерсти жилета, еле различимое тиканье карманных часов и размеренное биение чужого сердца обволокли её. Холли выдохнула, разрешая себе расслабиться в окружении защиты и безопасности, которую мог дать только он. Его рука, лежащая на её плече, медленно и едва заметно скользила по обнаженным участкам кожи. Кончики пальцев почти не касались рукава платья, только очерчивали тесьму, впивающуюся в кожу, продолжали путь ниже по предплечью. Успокаивающе, нежно, почти гипнотически. Холли невольно прижалась сильнее и прикрыла глаза, желая слиться с ним воедино, и никогда не расставаться. Она сомневалась, что Генри испытывает хоть малую часть того, что переполняло её день ото дня; да и вообще слабо верила в его искреннюю заинтересованность в их примитивных беседах. Но когда он сам наклонил голову и коснулся губами её макушки, Холли была готова расплакаться от счастья. Этот жест — всего одно мгновение — и она была готова проживать его снова и снова.***
— … Если что Генри и умеет делать лучше всего — лить приторное дерьмо в уши, — закончила Макс и для убедительности хлопнула себя по коленям. Её всклокоченные волосы прекрасно сочетались с хаосом вокруг. Впереди расстилались бескрайняя пустыня Долины Огня, разгорающаяся киноварными, оранжевыми оттенками, когда солнце замирало в зените. Весь услышанный рассказ — трагичный, полный новых и пугающий деталей — казался Холли не более чем выдумкой. Голова шла кругом. Она не хотела верить Макс. Та была в коме последние пару лет и, наверняка, у неё все перемешалось. Генри и есть монстр? Ужасное чудовище, которое решило похитить детей для какого-то плана? Морок! Но и ставить под сомнение каждое слово у Холли почему-то не получалось. Макс буквально сыпала фактами, которые могли знать только близкие. Дурацкое желание сделать ирокез брата, совместное раскрашивание примитивных раскрасок на отработках у мисс Келли. — Мы должны сбежать отсюда, — вновь заговорщицким тоном заговорила Макс. — Я уже два года, блуждаю то здесь, то там и возвращаюсь к исходной точке, скрываюсь. По какой-то причине он боится эту пещеру. Холли посмотрела перед собой, бегло подмечая количество позаимствованного барахла из воспоминаний. Фигурка лошади, книги и складной зонтик. — И что здесь страшного? — Ничего? — робко предположила она и оглянулась пр сторонам, — Я осмотрела каждый угол, каждый, мать его, дюйм. Холли согласно промычала. Ей не хотелось уходить. Совсем. Допустим, Макс права, и они находились в Изнанке, другом измерении или застряли в воспоминаниях самого Генри. Это бы объясняло старомодное тряпье на полках, черно-белый телевизор и программу телевещания, состоящую сплошь из сериалов и шоу начала шестидесятых. Но… Вернуться означало снова проживать эти бессмысленные дни. Секунды, минуты, часы, недели, месяцы, года и десятилетия. Пустые разговоры о поступлении, глупые вонючие мальчишки, ссоры родителей, работа. Присутствие Генри в её жизни наполняли каждый день смыслом, загадкой. Увидятся они сегодня или нет? Во что он будет одет? — Я помогу тебе найти выход, — неуверенно согласилась Холли и мысленно добавила: «но я хочу остаться». — Ты знаешь с чего начинать? — Это будет долго. Нужен план, структура. Давай начнем по порядку? Как давно вы знакомы? Месяц? Два? Холли растерянно пожала плечами. Впервые они встретились в библиотеке года четыре назад, когда её впервые оставили после уроков, и домой идти не хотелось. Потом было удивительное, лучшее лето в истории человечества, когда они встречались украдкой у «Старкорт» и на Четвертое июля. От одной мысли о последнем она невольно улыбнулась, фантомно ощущая запах жженной кукурузы, вечернего ветерка после полуденного зноя и сладковато-потного запаха толпы, несшей её подальше от чужих глаз. — Меня пугает твое молчание, — Макс попыталась сменить тему, заметно морщась. Разговор должен был складываться иначе. — Нам нужно вспомнить твое первое воспоминание о Генри. Каким он был? — Вежливым? Мы встретились в библиотеке. Я читала книгу, он сказал, что это его любимая. — Что за книжка? — «Излом времени». — Не читала. О чем она? Хотя, думаю, если бы ты учила алфавит, он бы ответил также. Что было потом? — Макс рывком зачесала спутанные волосы назад. — Генри решил с тобой подружиться? Встретил после школы или сказал, что ты особенная, умнее своих сверстниц? Холли опешила. Это действительно было, но не сразу, не в тот год. «Умнее сверстниц», «преуспевающая среди серости», «не такая как ровесницы, крутящиеся часами перед зеркалом в «gap» в торговом центре». Генри не стал бы хвалить ее, льстить или лебезить без причины. Это следовало заслужить или хорошими оценками, или поведением, или возможностью поддержать любую тему, которая ему могла бы стать интересной. Конечно, он делал скидку и на возраст, и на малый жизненный опыт, но никогда не ставил под сомнения ее собственные тезисы. — Дерьмово, — не дожидаясь ответа, заключила Макс. — Что мы имеем? Какое-то время назад тебя оставили после уроков, ты решила прогулять встречу с мисс Келли и свернула в библиотеку, где читала свой «Разлом времени», — на поправку «Излом» та лишь отмахнулась, — а дальше он появился весь такой грациозный-элегантный-вежливый и разделил твои увлечения? Близко, но нет. Холли не хотелось вспоминать день накануне. Поморщившись, она мысленно обратилась к тому светлому образу Генри, появившемуся будто бы из неоткуда, когда часы показывали ровно пятнадцать часов пятнадцать минут. Вежливый и чуткий, словно старший брат (каким Майк никогда не был в силу возраста и нрава) или наставник, мэтр покоривший желанием обсудить излюбленную книгу. — Мы обсуждали прочитанное, — посвящать в свои тайны не хотелось. — Никаких речей про «особенность» не было. — Ясно. Что было потом? — Ничего. Я вернулась домой и продолжила читать, — с легкостью солгала Холли. С самой первой встречи она приобрела невероятный навык лжи, который оттачивала с каждым разом. Никто не должен был знать ни о встречах, ни о её чувствах, распустившихся в следующую весну подобно бутону розы. — Я не совсем понимаю, что ты хочешь найти в этом рассказе. — Ты мне что-то недоговариваешь. Сорвавшись со своего места, Холли подошла ближе к краю пещеры. Вид не менялся: пустыня продолжала существовать статичным фоном без единой птицы, ящерицы или черт-знает-кого, кто должен был затеряться среди кирпично-алого праха Земли. Если это и было воспоминанием самого Генри, то она бы предпочла затеряться в этих песках, позволить мелкой пудре засыпать глаза и уши, поглотить и оставить здесь навсегда. — Смотря, что ты хочешь услышать, — наконец, подала голос Холли, не желая оборачиваться к своей собеседнице. — Моя история будет разниться с твоей. — Потому что ты его защищаешь! — вспылила Мэйфилд. — В этом вся проблема. Ты не видишь монстра перед собой, а только защитника. Ты помнишь, как оказалась здесь? Сюда не приедешь на автобусе после школы. Вопрос хороший. Не считая дней в убежище Генри, Холли с трудом могла вспомнить недавние школьные будни. Привычка блокировать болезненные и ненужные воспоминания была вроде её собственной супер силы. Срабатывало, правда, не всегда и не во всем. С Мэри, к примеру, не удалось. Во вторник — уверенности, что это был именно он тоже не было — они обсуждали «Алую букву» и готовились к эссе, продвинутый курс биологии перенесли (преподаватель заболел), испанский совместили с классом старше. Встречи с мисс Келли не было, как и не было дополнительных занятий по расширенному курсу физики, лекции по мировой литературе прогуляла. Но домой все еще идти не хотелось. Избегая Майка и его глупый «Адский клуб», Холли выбежала через задний двор и затерялась между стволов деревьев. После убийства Крисси леса «прочесывали» почти каждый день и скрываться там было попросту небезопасно — слишком велик шанс наткнуться на рассерженного вершителя правосудия. Сейчас же в окружении белых дубов и лириодендрона она могла спокойно вздохнуть влажный сырой воздух и двинуться к старой детской площадке. Гомон школы, голосов и проезжающих машин стих и оставались только её робкие шаги и хруст сухой листвы. — Я прогуливала лекции по мировой литературе. Сбежала через задний двор, ушла к старой детской площадке. Та, что неподалеку от парка и качалась на качели. — И затем пришел Генри? — Да, — Холли обернулась, — он предложил отвезти меня к себе домой из-за того, что в городе небезопасно. — Отвезти на машине? Что не так с городом? — Ты слишком много времени провела в коме. В Хоукинсе вечно что-то происходит, — чувствуя подкатывающее к горлу недовольство, Холли принялась ходить из стороны в сторону, по-детски загибая пальцы на руках. — Военные и техника, бесконечные учения, подозрительная сейсмологическая активность. Город сейчас почти полностью закрыт на въезд и выезд, требуются специальные пропуска. — Черт подери, что вообще у Вас происходит?! — Добро пожаловать в Хоукинс, — вяло улыбнулась Холли и остановилась. Ступни все еще горели огнем, а дрожь сохранилась на кончиках пальцев, стремительно ища высвобождение той неуемной энергии, что разгоралась внутри. — У меня была мысль забежать домой за вещами, но, черт с ними. Можно было не выбраться после. — И типа твои родители в курсе, что ты осталась с каким-то взрослым Генри? — С нами почти всегда остается кто-то взрослый. В школах, на улицах, в автобусах. У нас постоянные учения и чрезвычайные ситуации. — Ты не ответила на мой вопрос. Твои родители знают, что ты осталась с каким-то Генри? Они же, наверное, с ума сходят. — Да, знают, — прозвучало неуверенно. — Генри участвует во многих волонтерских программах в городе. — В чем он участвует? — Макс скривилась. — Господи, да он тебе знатно ездит по ушам! Как ты можешь верить в этот бред? Холли нахмурилась. Ей не хотелось больше выслушивать обвинений от свихнувшейся, пробывшей в коме последние несколько лет Максин Мэйфилд. Она была далека от реальности, её собственной реальности, с монстрами и угнетающей обыденностью. Развернувшись на пятках, Холли повернулась к сторону выхода из пещеры. Морок! Невада, пустыня, эти разговоры о чудовищном нраве Генри Крила. Выдумки! — Холли, стой! — Макс подорвалась и путаясь в собственных ногах, едва не упала на землю, вытягивая руки в тщетной попытке перехватить край чужой пышной юбки. — Я перегнула палку. Прости. Я… я не хочу тебя обидеть, ты же сестра моего друга, и мы одно время виделись, играли там, ну, вместе ездили в «Аркаду». Мы друг другу не чужаки, но меня пугает твое общение с Генри. По правде говоря, до усрачки пугает. — Он мне не враг. — Да-да. Вы друзья, верно? Я не пытаюсь давить на тебя, но мне очень хочется покинуть это место, — она огляделась вокруг и на глаза выступили предательские слезы. — Мы сможем выбраться отсюда, когда найдем ключ в его воспоминаниях о тебе. От самого первого до того, как ты оказалась здесь. Пожалуйста. — Я тебе не верю, — одними губами произнесла Холли. — Это какой-то бред. Массовое помешательство. — Я тебе докажу, когда мы найдем первое воспоминание о тебе. Прошу. Я не монстр. Дорога до детской площадки прошла в гнетущем молчании, лишь листья и ветки изредка шелестели под ногами. Солнце продолжало светить подозрительно ярко, хотя по всем подсчетам время неумолимо близилось к вечеру. — Сколько тебе лет? — не выдержав негласную игру в молчанку, произнесла Макс. — Вы же, Уиллеры, все примерно одного возраста. — Шестнадцать. Я младше Майкла на полтора года, а Нэнси почти двадцать. — Наверное, миссис Уиллер пришлось не легко, — промямлила Мэйфилд и тут же пояснила, — тяжело приглядывать за тремя маленькими детьми. О трудностях материнства Холли не задумывалась. Как-то и речи не заходило, если быть совсем откровенной. — А тебе сколько лет? — Должно уже быть восемнадцать. Мы с твоим братом одного года. Холли согласно промычала. Путь казался ей каким-то нескончаемым. Сплошные заросли по-летнему зеленого леса, поблескивающие среди ветвей тонкие серебряные нити паутины и тишина, от которой уже звенело в ушах. — Что мы ищем? Первое воспоминание обо мне? — вспыхнув словно спичка, не выдержала Холли. — Ты уверена, что это хорошая идея идти в школьную библиотеку? Я не появлялась на учебе уже несколько дней. — Я не думаю, что это его первое воспоминание о тебе, — не поддавшись импульсу, ровным голосом проговорила Макс. — Мы бы уже пришли, если бы это было правдой. Прислушайся. Должно быть что-то странное, очень странное. «Страннее чем то, что мы делаем?». Вот как хотелось ответить Холли, но она лишь послушно кивнула и закрыла глаза, вслушиваясь в знакомую тишину. Это было так глупо! Гулять по лесу, считая, что плутают не меж изъеденных паразитами стволов деревьев, а в глубине чужих воспоминаний. И вдруг — вот так да! — Холли услышала проезжающую вдали машину, а следом еще одну. Приоткрыв один глаз, она смогла только удивленно и ребячески присвистнуть, оглядываясь по сторонам. Лес с его пугающей, вязкой тишиной и мхом растворился в воздухе, а вокруг шумела уже знакомая жизнь — рев автомобильных двигателей, оживленные голоса и скрип открывающейся автоматической двери на входе в «универсальный магазин Мелвалда». Макс ничуть не сраженная подобными метаморфозами, потянула её следом за собой. Холли оставалось лишь повиноваться и затаить дыхание, пересекая порог «Мелвалда». Магазин был неизменен. Множество полок, прохлада морозильных камер, манящий запах свежей выпечки, привезенной часами ранее, и чего-то еще неуловимого, присущего только этому месту. Послышался скрип покупательской тележки и из отдела с хлопьями показалась крупная женщина, в которой Макс без труда узнала мать Дастина. — Нам следует поздороваться? — вполголоса пробормотала Холли и невольно подошла к Мэйфилд ближе. — Или они нас не видят? — Можешь попробовать, — хмыкнула Мэйфилд. — Посмотри вокруг! Сроки годности, пожелтевшая листовка на стекле. Черт подери, я приехала сюда не так давно и знаю, что на этом месте уже пару лет видеопрокат. Холли ловко перехватила банку консервированного горошка из чужой тележки и повертела в руках. Срок годности до 03.01.1979. Она повторила тот же трюк и с хлопьями «Lucky Charms», и коробками вафель «EGGO». Все они были пригодны в пищу до окончания семьдесят девятого года. С листовки, о которой говорила Макс, широко улыбался Джимми Картер. Если он только вступал на президентский пост, то на дворе семьдесят седьмой год. Премьера «Звездных войн», масштабный блэкаут в Нью-Йорке, смерть Элвиса Пресли. Хотелось бы знать, что из этого уже свершилось, а чему только предстояло произойти. Холли подошла ближе к выходу, с интересом разглядывая знакомую до боли улицу. Пейзаж оставался неизменным. Те же автомобили, выцветшие вывески и дешевая закусочная, принадлежавшая семье, чья фамилия вертелась на языке. Одно лишь изменилось — сам «Мелвалд» закрылся перед открытием «Старкорт» и оставался один филиал в другой части города, где работала Джойс Байерс. «Майкл! Не трогай это, пока мы еще не оплатили! Холли, не отходи от меня!» Звонкий, молодой голос матери, пропитанный нескрываемой усталостью раздался в глубине магазина. Холли тут же забыла и про Джимми Картера, и о Макс, ищейкой снующей среди стеллажей, и бросилась на знакомый с детства звук. Сердце заколотилось чаще, а на губах уже появилась глупая улыбка какая только может быть у ребенка провинившегося перед родителями. Между морозильной камерой с полуфабрикатами и лотками с замороженной птицей Карен Уиллер пыталась вчитаться в список продуктов, написанный кривым почерком старшей дочери. Пальцы её подрагивали, на локте болталась сумка, свободную же руку дети оттягивали по очереди. Образ статной, взрослой женщины так и таял на глазах. Оказавшись в пяти шагах от матери, Холли с ужасом обнаружила, что видит уставшую молодую девушку, навьюченную обязанностями и несносными детьми. Карен не видела ничего вокруг себя, накрашенные блеском губы беззвучно нашептывали перечень продуктов, словно волшебное заклинание. — Майкл! — не глядя на сына, прикрикнула она. — Мы сейчас же отвезем твою новую игрушку обратно! Майк обиженно покачал головой. Маленькие ладони крепко сжимали коробку с видеокассетой «Кинг-Конг». — Мы можем посмотреть еще и комиксы? Мы вернемся к этому стенду? — его голос был непривычно мягким, заискивающим. Детским. — Мам, ты обещала, что мы посмотрим комиксы. — Не сейчас, подожди, — буркнула мама и громко цокнула. — Холли! Холли! Перестань баловаться! Шестнадцатилетняя и реальная Холли вздрогнула, будучи не уверенной, что готова встретиться с самой собой, но на десять лет младше. Сама мысль казалась абсурдной — нельзя видеть себя со стороны, если, конечно, не в отражении зеркала. Маленькая Холли выглядела миленькой, если такое слово можно было отнести к самой себе непредвзято. Два высоких хвостика и красные заколки с клубничками, пышное платье (явный протест словам матери, что одеваться нужно соответственно!) и резиновые сапоги в бело-розовую полоску. Весна или осень? По нарядам окружающих мог быть и холодный летний день. Холли продолжила оттягивать руку матери. О чем она думала? Что она хотела? Будучи взрослой Уиллер могла лишь предполагать, что это были детские манипуляции с целью привлечь внимания. Ничего интересного вокруг не было. — Всё! — беспомощно прикрикнула Карен. — Майк, иди к комиксам. Холли, держись рядом, скоро уже поедем домой. Брат тут же затерялся среди рядов. Топот детских ног заполонил весь «Мелвалд». Мама вздохнула и толкнула тележку перед собой, двигаясь к стенду с молочными продуктами. Сумка то и дело соскальзывала с локтя, вызывая еще больше бешенства. Младший ребенок крутился под ногами, бормоча о хлопьях и сладостях у кассы. Взрослая Холли тут же испытала укол жалости к матери. Никакой юности и радостей молодости, сплошная рутина и бытовые обязанности. Дети, муж (еще хуже чем дети), поддержание порядка в доме (что было невозможно в окружении погодок). Будучи ребенком мир казался другим. Ярким, громким, забавным. Сейчас же она видела измученную молодую женщину, нелепые и пропитанные бедностью ряды продовольственных товаров с примитивными этикетками. Маленькая Холли выпустила руку матери и побежала следом за братом. Шаги были еще громче. «Холли! Не отходи далеко!» Взрослая же ринулась следом, будто бы за белым кроликом ведущим в кроличью нору. — Он здесь, — шепотом произнесла Макс, появившаяся будто бы из вне. — Выбирает газировку. Это его воспоминание, не твое. Холли кивнула, крадущимся шагом заглянула в соседний отдел с соками и «колой». Молодой Генри — никаких сомнений, что это был именно он — облаченный в белоснежный костюм, перебирал жестяные банки, будто бы искал определеную. В «Мелвалд» он был пятном. Красивым, белым пятном, которое никак не вязалось с окружающим миром бушующих семидесятых. — Почему он одет как пациент психушки? — прошептала Макс. — Он работал в больнице? — Лаборатории Хоукинса. — Вот дерьмо. «Мам? М-м-мам?» — Ты потерялась, — констатировала очевидное Макс, прогуливаясь между стеллажам. — Или его привлек громкий звук или… Макс недоговорила. Яркое пятно в лице маленького ребенка выбежало из соседнего отдела, пронеслось мимо скрипя резиновыми сапожками по износостойкому линолеуму, пока не врезалось в новую преграду. Генри. Он не вздрогнул от неожиданности и не пошатнулся, словно был готов к этой незапланированной атаке и явному нарушению границ. Рефлекторно повернувшись, Генри опустил взгляд на источник шума и беспокойства. Ребенок. Лицо испуганное, нижняя губа подрагивала, а нелепое платье больше походило для детского праздника, чем прогулки по супермаркету. Браслет из ярких бусин на руке складывался в имя «Х-о-л-л-и». Умно. Холли потерла место ушиба и с нескрываемым вызовом не решалась прервать зрительный контакт. Следовало бы извиниться и убежать, но она продолжала стоять на месте, учащенно хлопая светлыми ресницами. — Холли! Боже мой, я же просила! Раздраженный голос матери разрезал тишину. Она влетела в проход, бросив тележку в начале, и с силой схватила дочь за плечо. Её беспокойный материнский взгляд бегло скользнул по чужому лицу, не обращая внимания на детали, и вернулся к ребенку. Ни ссадин, ни царапин, в руках ничего. Хорошо. — Простите! Она убежала. Спасибо, что… — Карен недоговорила, разворачиваясь на каблуках к брошенному грузу. — Что я говорила о том, чтобы держаться рядом? Холли еще раз обернулась к неподвижному Генри. Он так и смотрел им вслед, держа левую руку вытянутой у банок с газировкой. Его лицо без единой морщины, гладкое и свежее, не дрогнуло в фальшивой улыбке, которую взрослые часто любят дарить незнакомым детям на прощание. Хрупкое и мимолетная заинтересованность тут же рассеялась, стоило Майклу закричать о необходимости покупки комикса. Холли повернула голову на источник шума, позабыв и об этом столкновении, и о том, что Генри оставался неподвижным в окружении чертовой газировки. — Сколько говоришь вы знакомы? Реальная Холли совсем забыла об еще одном свидетеле этой заурядной сцены. Мэйфилд кружила вокруг молодого Генри, осматривая его форму и столь непроницаемое лицо в поисках следующей подсказки. Что-то должно быть еще, новые хлебные крошки для следующего воспоминания. — Давно. Ты же видишь. Но я не помню этого. — Было бы странно, если бы запомнила. Ты была ребенком, а такие встречи и столкновения — не редкость для маленьких детей. — Наверное, — неуверенно согласилась Холли и подошла ближе. Генри держался прямо, будто проглотил линейку. Плечи напряженные, лопатки сведены. Ей отчаянно хотелось прикоснуться к нему, почувствовать гладкость кожи, узнать, теплый ли он в воспоминаниях или рассеется словно дымка. — Он нас не видит? — Нет. Не должен, но не увлекайся. Будет неплохо, если мы скорее найдем выход.***
— Он рассержен. Векна. — Свет в прачечной казался ослепительно ярким и Макс не прекращала жмуриться, хмуря брови. — Он видел, что я сбежала, но ничего не сделал. Просто смотрел. Ей хотелось сказать что-то еще, заметаться маленькой собачонкой по комнате, круша все на своем пути, поведать об этом мерзком, отвратительном воспоминании о похищении в доме Уиллеров. О похоти и таблетках валиума, бессмысленности воззвания к здравому смыслу и неугодных воспоминаниях самого Генри, из которых её выгнали как нашкодившего ребенка. — И что дальше? — в нетерпении вскрикнул Майк. Он был напуган, чертовски напуган тем, что давно мысленно заполнил недостающие фрагменты истории, и в глубине души не хотел знать финал. — Ничего, — пробормотала Макс одними губами, не желая сталкиваться с чужим взглядом. Ей хотелось вновь чувствовать свое тело, подорваться с места и убежать, принять душ и увидеть тот Хоукинс, о котором твердила Холли: с эшелонами военной техники и контрольно-пропускными пунктами. — Я смогла убежать, найти этот выход. — А Холли? Она была вместе с тобой? Вы нашли это последнее воспоминание? Макс кивнула. Плечи невольно дернулись. Ей хотелось забыть, скорее забыть эти воспоминания, этого неугомонного ребенка и собственного душегуба. Черт с ними со всеми, пусть останется в Изнанке, сгинет в его воспоминаниях, если ей так будет проще. Три нетерпеливых пары глаз уставились на нее, будто бы на музейный экспонат. Лукас тактично держал за руку, сохраняя то тепло на запястье, которое фантомно грело, напоминая о реальности в моменты отчаяния. — Значит, — Карен захрипела и тут же поморщилась. Не столько от боли, сколько от отвращения и непринятия своего нынешнего положения. — Мистер Уотсит реален? Он не выдумка Холли? — Он настоящий, — подтвердила Макс. — Более чем. И его зовут Генри. Холли не сумасшедшая. Миссис Уиллер покачала головой. Ее глаза совсем потухли и не было ни той уставшей женщины из супермаркета с продуктовой тележкой, не было воительницы, защищающей дочь, взывающей к здравому смыслу. Не нуждаясь в лишних словах, помня, что произошло днями ранее, она покорно села в предназначенное для нее кресло-каталку и склонила голову. Карен Уиллер была уверена, что знает своих дочерей, своих детей. Сейчас же слыша правду, неугодную правду, о существовании которой хотелось никогда не знать, она остро чувствовала будто бы пропустила что-то важное, как если бы заснула посреди фильма, и открыла глаза за двадцать минут до его окончания. Ее девочки — смелые, красивые и непременно самые умные — вели собственную игру, и если Нэнси желала добиться справедливости и благополучия, то Холли думала только о себе и своем выдуманном счастье. И как матери ей следовало принять неугодную правду.
