Кто-то взрослый

***

      — Мы осмотрели уже всё, — Холли недовольно пнула мелкую гальку под ногами, поднимая в воздух облачко пыли. «Мелвалд» остался позади, как и библиотека с громким шелестом книжных страниц и возмущённым шёпотом Макс о неправильности произошедшего и здравом смысле. — Я сидела на этих качелях, пока не пришёл Генри.       Макс нервно бегала по детской площадке из стороны в сторону, уподобляясь Майку. Она заглядывала под сухие кусты, осматривала ветви деревьев, позволяя им хлестать по лицу, убеждённая, что последний «ключ» должен быть где-то здесь.       День не кончался. Солнце слепило так же ярко, как и часами ранее, и на небе ни облачка.       Холли огляделась по сторонам. Машины, случайные прохожие, бродячие голодные собаки — ни души. По-детски плюхнувшись на сиденье качелей, она обхватила ржавые цепи и запрокинула голову. Кажется, так всё и было? О чём только она думала? О Генри? О том, как не хочет возвращаться в школу завтра? Или о предстоящей контрольной по биологии?       Голова закружилась, и Уиллер выпрямилась.       — Холли, пожалуйста, — взмолилась Макс и бросилась к ней, обхватывая пыльными ладонями её лицо. — Вспомни. Что угодно. Цвет качелей? Машина? Кто-то должен был проехать за это время? Может, пришли дети на площадку, и ты убежала?       — Качели те же, — пробубнила она и отстранилась, не желая чувствовать чужие прикосновения. — Странно только отсутствие машин. Я помню, что проехало два школьных автобуса.       — И ты не воспользовалась ими?       — Как видишь, — развела руками Холли. Ей претила перспектива прогулки по воспоминаниям (пусть и относительно недавним) так же, как и погоня за призраками. — Ничего не происходит.       Макс тяжело вздохнула, выпрямилась и огляделась вокруг, словно надеясь найти хоть один неосмотренный угол. Безмятежность угнетала, но разразись гром — было бы всяко веселее. Непогода не входила в вечное лето воспоминаний.       Отчаявшись, она пнула ту же гальку и, развернувшись на носках, с трудом устроилась на соседних качелях, которые предательски скрипнули под её весом. Желание покататься, глупо размахивая ногами и крепче сжимая ржавые цепи, числилось в самом конце списка дел, но впереди расстилалась вечность вне времени — стоило побаловать себя.       — Я сюда часто прихожу, — почему-то разоткровенничалась Холли и тут же смущённо отвернулась.       — Пожалуй, здесь неплохо, — согласилась Мэйфилд. — Можно подумать о вечном, отвлечься. Ты куришь?       — Нет.       — А я — да. Не всегда. Редко.       Макс усмехнулась и запрокинула голову, отталкиваясь ногами от земли. Качели заскрипели. Рыжие волосы наверняка красиво развевались бы на ветру. Холли невольно засмотрелась, представляя себя на её месте.       — Так значит, ты сюда часто приходишь, — голос Макс прозвучал громче, перекрывая скрип цепей. — Без Генри.       — Да. Раньше мы проводили время с Мэри и Ребеккой, но обычно только с Мэри. Она меня раскручивала на этой карусели, — Холли ткнула пальцем в низкую карусель, рассчитанную на четверых. — Я ложилась спиной на платформу, Мэри раскручивала что есть силы, и мы крутились, пока голова не становилась ватной. Это называется «под кайфом».       Макс удивлённо присвистнула.       — Интересные у вас были развлечения в средней школе.       — Не без этого, — пожала плечами Холли, чувствуя, как глупо выглядит со стороны их игра во взрослых и уверенных старшеклассниц. — Мы уже не общаемся.       — Дай угадаю, — Макс затормозила ногами, заставляя качели остановиться. — Скрытность сделала тебя той ещё чёрной овцой. Эта аура таинственности, недомолвки, косые взгляды и неумение передать всё, что чувствуешь. Не подумай, я сужу по себе.       Уиллер невольно вздрогнула.       Ей не нравились эти пророческие словечки Макс — гребанной провидицы. А возможно, она сама была настолько глупой, что читалась открытой книгой, и её опыт не был уникален. Об этом думать не хотелось. Ни сейчас, ни годами позже.       Холли порывисто поднялась с качелей и подошла к другим — более низким и потёртым. Чуть наклонилась, раскрутила. Сначала не в полную силу, а затем побежала по кругу, подгоняя карусель, заставляя кружиться быстрее и быстрее. Та податливо завертелась, приветливо скрипнув. Ухватившись за поручень, Холли ловко запрыгнула на платформу, присела на корточки и наконец откинулась назад, прижимаясь затылком к центру красного круга. Мир завертелся, превращаясь в одно бесконечно голубое пятно.       Сколько раз приходилось так кружиться в одиночестве, словно сорванный с дерева лист? Но у листа больше свободы, больше возможностей — ему не нужно возвращаться на ветку, тянуться к корням. А ей предстояло остановиться, подняться и вернуться домой, к семье, к маме.       От мыслей о родителях снова стало тревожно. Она не оправдывала их ожиданий, не стала отражением мечты и прошлых стремлений, лишь прожигала жизнь с особым шиком и несвойственным никому из детей Уиллер бунтарством. Мама твердила о колледже, экзаменах, о том, что нужно выбирать перспективное направление. Отец молча соглашался, кивал болванчиком, пережёвывая ужин.       Для того чтобы повзрослеть, следовало оставить ребяческие забавы, минимизировать визиты к мисс Келли и постараться найти себя в чём-то, не связанном с выдуманными друзьями, затворничеством или мыслями о том, как по-волшебству сложится жизнь.       Хотелось плакать и кричать, как и всякий раз при мысли о другой жизни, назойливой мухой напоминающей о своём присутствии. Как и во вторник.       Холли резко поднялась, мёртвой хваткой вцепившись в некогда гладкий поручень. Мир продолжал вертеться, к горлу подступила тошнота, но закрывать глаза было страшно. Уловив перемену в настроении, Макс спрыгнула с качелей и в пару шагов оказалась рядом. Ей не хватило сил полностью остановить вращающееся чудовище, но замедлить — запросто.       Шумно сглотнув, Холли пробормотала слова благодарности и тяжело задышала ртом.       Та же паника охватила её во вторник, когда она окончательно потерялась во времени, ясное небо поблекло и вдали послышался раскат грома.       Генри не пришёл. Совсем. Он будто забыл о традиционной встрече на детской площадке, найдя себе занятие поинтереснее, чем общение со школьницей на заре пубертата.       Разочарование от собственной нелёгкой жизни острым шипом кольнуло изнутри. Гонимая призраками (или задетым эго?), Холли бросилась в самую глубь леса, отмахиваясь от сухих ветвей, к пресловутому Лихолесью, надеясь прибежать к заднему двору дома на Мэйпл-стрит раньше, чем включится автоматический полив газона.       — Что? — Макс склонилась к ней в безумной и тщетной попытке прочесть мысли. — Ты вспомнила что-то?       Холли закивала. Хотела ли она вернуться в это воспоминание? Подслушать разговор родителей, переборщить с дозировкой снотворного, пытаясь проспать до конца недели, и упустить что-то важное, что привело к порогу дома Генри?       Не лучше ли остаться в неведении?       — Вспомнила, — тошнота отступила, и мир вновь обрёл чёткие грани. — Я ушла домой в тот день.       — К нему?       — Не тупи, — огрызнулась Холли, ощущая, как злость сменила отчаяние, стёрла любой испуг. — Я убежала к себе домой.       — И что дальше? — агрессия будто проскользнула мимо ушей. Макс требовала ответов. — Тебе здорово влетело за прогулы? Или пропуск ужина?       Рассказать или нет?       Годами позже Холли не хотела вспоминать эти эпизоды, пропускала их как нечто скучное, убийственно банальное и не имеющее значения. Что-то, что можно забросить в дальний угол, закидать вещами и никогда не вспоминать, решив оставить на длительное хранение, всецело доверяя собственной памяти.       — Сама увидишь, — тихо произнесла она и, выпрямившись, твёрдо ощутила землю под ногами.       Прежнюю безмятежность нарушил ветер — ещё тёплый, но уже пронизанный грустью по увядающей природе, с запахом сухих листьев. Кроны деревьев закачались, отбрасывая длинные тени в столь ясный час.       Не желая больше бороться с собой, взвешивать все «за» и «против», где последние определённо превалировали, Холли решительно двинулась короткой дорогой к личному кругу ада.

***

      Когда сквозь сухие ветви показались очертания дома Уиллеров, начало смеркаться. Макс явно нервничала. В её собственном лабиринте памяти было больше структуры, и одно магическим образом переплеталось с другим, словно предопределённое свыше.              Стараясь минимизировать телесный контакт, Мэйфилд лишь изредка ухватывалась за край пышной юбки Холли и тут же отпускала, напоминая себе, что она здесь, она рядом. Тишину заднего двора нарушал треск автоматического полива газона, а в окнах первого этажа дружелюбно горел свет. Крадясь, словно воры, Холли пересекла лужайку и прижалась спиной к прохладной кирпичной стене, будто её взаправду могли увидеть. Грудь тяжело вздымалась в дурацком платье, хотелось расстегнуть молнию до самых лопаток.       Макс зеркально повторила её движения и одними губами произнесла: «Почему через заднюю дверь?». Напоминать, что их никто не увидит, она не рискнула, боясь, что Холли собьётся с намеченного пути.       — Потому что я так сделала во вторник, — уже обычным голосом произнесла Уиллер и по-хозяйски надавила на дверную ручку. — Майк где-то пропадает со своими друзьями или девушкой, Нэнси черт-знает-где, а родители сейчас на кухне.       — Ты слышала их разговор?       — Подслушала, да, — поправила её Холли и с тяжёлым сердцем перешагнула порог собственного дома.       Здесь пахло иначе, чем в универсальном магазине. Напротив, по вторникам мать делала уборку: натирала мебель восковой полиролью, выбивала старые ковры и запускала стиральную машину. В воздухе всё ещё витал химический запах бытовой химии и влажного, не отправленного в сушилку белья.              Хорошо бы сразу подняться к себе и дождаться прихода Генри! Холли невольно засмотрелась на рамки с фотографиями на каминной полке. Мама никогда не меняла их местами при уборке — в центре всегда был старый семейный снимок времён начальной школы.       Макс тенью следовала за ней и, к удивлению, молчала. Возможно, ей было неловко хозяйничать в чужом доме и выискивать новые улики присутствия их общего знакомого.       — Идём, — пробормотала Холли и подошла ближе к лестнице, откуда открывался вид на семейную сцену.       Лучшие места для лучших друзей, не иначе. Прислонившись затылком к стене, желая слиться с тенью, другая Холли молча глотала слёзы, прижимая ладонь ко рту. Мама выпила. Хорошо так накидалась, по правде говоря. Неряшливо собранные сухие волосы так и норовили упасть на раскрасневшееся от алкоголя лицо. Стоя прямо под люстрой, источавшей тёплый жёлтый свет, кожа матери выглядела болезненной, лоснящейся, старой.       — Сколько это ещё будет продолжаться? — голос прозвучал непривычно высоко. Это не походило на то, что слышали в «Мелвалд». Усталость молодой матери безжалостно вытеснило бессилие зрелой женщины. — Где она? Время почти шесть. Её нет.       Отец держал в одной руке утреннюю газету, которую ему не дали прочитать в тишине, другой помешивал сахар в чашке. Разговор не то чтобы его не заботил, но время можно было выбрать и получше. Во время субботнего ланча, к примеру, или в перерыве между бейсболом и выпуском вечерних новостей, пока его внимание сосредоточено на программе передач.       — В школе, — равнодушно ответил Тед и несколько раз постучал чайной ложкой по краю фарфоровой чашки, будто это могло избавить от лишних капель. — Если не в школе, то с паршивцами-друзьями.       — Её нет в школе! Я уже туда звонила. Холли прогуляла дополнительные занятия и перенесла встречу с психологом.       — Ты знаешь моё мнение, Карен! Я всегда был против этого психолога. У нас нормальная дочь, а вот эти встречи…       — Наша дочь общается сама с собой последние пять лет. Это ты называешь «нормальная»? А колледж? Тед, она не выбрала направление, ходит на какие-то предметы, но куда её возьмут с таким набором?       — Все мы иногда общаемся сами с собой. Это полезно. Воображаемые друзья бывают у многих детей.       Карен взвыла и тут же закрыла лицо руками. Это равнодушие не раздражало. Оно убивало.       — Воображаемые друзья в её возрасте? Ты вообще помнишь, сколько ей лет? — голос матери прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Год до колледжа. Её поднимут на смех или затравят! А если это прогрессирует? Что, если у неё раздвоение личности?       Тед шумно отпил кофе. Газета так и осталась непрочитанной. Он свернул её пополам и отбросил на край стола. Невыносимо.       — Я думаю, тебе пора перестать смотреть телевизор, Карен. Скорее всего, Холли связалась с каким-то парнем, может, с компанией. Сигаретами от неё не пахнет, пьяная не приходит, от вещей не тянет травкой. Это сложный период. Как мать, — он специально выделил последнее слово, — ты бы могла уже запомнить, что это нормально для подростка.       Туше.       Не выдержав, Холли из воспоминаний взбежала вверх по лестнице, не боясь быть услышанной.       Макс легонько толкнула свою спутницу в плечо. Любые слова поддержки были бессмысленны. Что уж тут скажешь? «Они помирятся?», «ерунда», «я тоже не выбрала колледж». Её собственная семья дважды распалась по такому сценарию, да и подвыпившая мать — не новость. Утолять боль в бутылке полусладкого — всё равно что принимать анальгин для души.       — Иди, я хочу дослушать, — не поворачиваясь, пробормотала Холли, глядя перед собой. Всё ещё хотелось плакать. Может, не так громко и горько. Скорее бы Генри забрал отсюда!       Мэйфилд послушно последовала за воспоминаниями, хоть ноги и не слушались, а желание подглядеть в замочную скважину за чужой жизнью подначивало изнутри.       «Ты считаешь, это нормально для подростка? Она ни с кем не общается! Я наведывалась в книжный клуб, и, поверь, наша дочь пропустила последние вечеринки и пару школьных собраний. Я уже не говорю об успеваемости!»       Остановив взгляд на кромке обеденного стола, Холли вспомнила все прошедшие ужины. Особенно праздничные, которые казались мучительным испытанием. Родственники из других штатов, громкие тосты и нелепые расспросы о насущных делах. Теперь они показались чем-то прекрасным, пусть и абсолютно фальшивым. Как и всё в этом доме, в их благополучной семье.       «Почему ты спохватилась за неё так поздно? Тебя не смущает, что Майк пропадает целыми днями со своими друзьями? В нашем подвале живут эти Байерсы, и я кормлю из своего кармана ещё троих! Почему мы им не отказываем? У нас здесь что, «Армия Спасения»?»       Холли покачала головой. Этот разговор заходил в тупик. Через пару реплик мать заговорит о своей неудачной юности, бесполезном браке и, театрально воздевая руки к небесам, начнёт молиться, чтобы у её детей всё сложилось лучше.       Не оборачиваясь, младшая Уиллер поднялась по лестнице, кончиками пальцев касаясь натёртых той же мебельной полиролью перил.       Двери — в ванную комнату матери и в собственную спальню — были распахнуты. Не желая подглядывать за собой, Холли последовала по уже знакомому маршруту. В комнате всё буквально кричало о невидимом присутствии матери: вещи сложены в аккуратные стопки, тетради и ручки покоятся на углу письменного стола, скопище грязных чашек у прикроватной тумбочки перекочевало на кухню.       Холли почему-то стало стыдно за привычный беспорядок и за то, что она принимала помощь матери как само собой разумеющееся. До искупления было далеко, но следовало бы иногда говорить «спасибо».       Под крышей своего последнего пристанища ей и в голову не приходило устраивать нечто подобное. В глазах Генри хотелось оставаться совершенной, как какая-нибудь глупая домохозяйка из ток-шоу.       Она осторожно коснулась края застеленной постели, стараясь запомнить как можно больше деталей, и неспешно подошла к окну. От былой синевы и безоблачности не осталось и следа. Тяжёлые тучи двигались со стороны леса, будто чудовищные великаны подбирались к городу. Вдали раздался первый надрывный раскат грома. Ещё немного — и косые струи дождя обрушатся на землю, захлещут по стеклу, заставят его дребезжать в хлипкой раме.       — Сколько ты выпила валиума?       От неожиданного вопроса Холли вздрогнула и обернулась. Момент упущен.       Нахмурив брови, Макс с вызовом смотрела на неё, скрестив руки на груди. Что-то из увиденного ей не понравилось.              Холли мысленно обратилась к воспоминаниям того вечера, но не находила ничего выдающегося. После подслушанной ссоры она скрылась в своей комнате, неряшливо разделась, потопталась ступнями по брюкам и закинула всё под кровать, будто все беды исходили от одежды. В домашнее не переодевалась — выскользнула в широкой футболке в коридор, в три шага преодолевая расстояние до материнской спальни и заветного зеркального шкафчика в ванной. Матери выписывали целый арсенал гормонов (в связи с ранней менопаузой) и успокоительных (для поддержания нервной системы в тонусе). Предпочтение, конечно, отдавалось прозаку, алкоголю и временами тайленолу с кодеином. Хуже всего, когда она мешала всё в один день, и совсем плохо — в один вечер.       Холли воровала валиум уже второй месяц, и пока всё было успешно. Начинала с одной таблетки для крепкого сна и двух в конце недели. Чтобы отвадить невзгоды и беду. Делала это филигранно, с интервалом в несколько дней, иногда выдерживая до недели. Желание повысить дозу до четырёх впервые возникло на Хэллоуин. Мать напилась, отец ушёл играть в мини-гольф. Нэнси не было, Майкла тоже. Чувство собственной беспомощности взяло верх. Холли нередко ловила себя на мысли, что весь дом собирался воедино только на завтрак, а после разбегались крысами по своим помойным углам, возвращаясь лишь к кормёжке.       Три таблетки валиума справились с задачей лучше Песочного человека. Никаких дурных сновидений и предзнаменований. Холли провалилась в сон — в хорошую, добрую тьму, окутавшую своими щупальцами. Генри её фармакологическое баловство не поощрял, но и против не был. Говорил: это хороший способ справиться с монстрами, только на победу не стоит рассчитывать. Это так, временное перемирие.       — Три или четыре таблетки, — равнодушно произнесла Холли. — Это немного.       — Достаточно, — оборвала её Макс и сделала шаг в сторону, пропуская другую Холли в комнату.       Её лицо и руки были влажными, кожа покрасневшей. Взгляд чуть затуманен, голова ватная. Чувствуя, как тело теряет контроль, она неуклюже повернулась к зеркалу и потянула край футболки вверх.       — Отвернись и не смотри! — прикрикнула настоящая Уиллер, желая выгнать Макс взашей, как поганого мальчишку, подглядывающего за старшими. — Ну же!       Макс повиновалась, не желая вступать в перепалку. Эта девчонка измотала её за последние часы, и как бы ни хотелось выбраться, следовало признать: младшая сестра Майка была той ещё проблемой.       Дело было то ли в затянувшейся изоляции, то ли в своенравном поведении обеих. К чёрту, потом разберётся.       Дешёвая кровать скрипнула под тяжестью тела, послышалась возня и шелест простыни. Верхнее освещение погасло, остался только маленький детский ночник в виде радуги.       Макс бросила косой взгляд через плечо, убеждаясь, что можно повернуться.       — Давно ты принимаешь валиум?       — Нет. Не очень.       — Помогает?       — Отчасти. Кошмаров стало меньше. При желании можно проспать до воскресенья.       — Мигрень не мучает?       — Нет. Только кошмары и бессонница.       Макс кивнула. У неё список был больше, намного больше. Про день, когда её проклял Векна, она промолчала. Всё равно не поверит, что Генри мог так поступить со страдающими и нуждающимися в защите.       Искоса поглядывая на чужую тщетную попытку забыться, Макс скользила взглядом по комнате. Яркая, подростковая, почти как в воспоминаниях, когда она была здесь в последний раз. Возможно, просила у Холли какую-то безделушку вроде заколки или пластыря. Её собственный закуток давно перестал походить на девичью обитель, скорее временное жильё. Ни постеров, ни фотографий в рамках, ни комиксов.       От размышлений и собственных воспоминаний, прерываемых каплями дождя по водосточной трубе, её оторвала возня под одеялом и требовательный, злой шёпот Холли:       — Чёрт-чёрт-чёрт, отвернись! Отвернись!       — В чём дело? Что ты… — осеклась она, пытаясь различить при скудном свете происходящее на кровати. Ерзанье под одеялом, шелест простыни и тяжёлое, сдавленное дыхание. Тихое, едва различимое при свете дня и оглушительно громкое в ночной тишине.       Макс зажмурилась, кровь прилила к щекам. От неловкости, чужого липкого стыда. Воображение — слишком живое, бурное — тут же рисовало тошнотворные картины. О чём ещё могла мечтать эта одержимая школьница?       — Идём уже! — буквально взмолилась Холли, выталкивая её из комнаты. — Идём!       Прикрыв дверь с непривычной осторожностью, будто происходящее было реальностью, Холли тяжело выдохнула и прикрыла глаза. Слишком много подробностей её маленькой жизни стало достоянием общественности.       — Даже говорить ничего не хочу, — пробормотала Мэйфилд, втайне надеясь перевести разговор в шутку.       — Не смей меня осуждать.       Макс миролюбиво приподняла ладони. Последнее, чего ей хотелось — твердить о морали и целомудрии. Наверное, если бы её собственное одиночество заполнил кто-то взрослый, услужливый и галантный, она бы тоже сдалась, заткнув голос здравого смысла. Сравнивать было не с чем. Её окружали хорошие друзья, верные, надёжные и далее по списку. Справляться со всем в одиночестве — тяжело.       С другой стороны… Да, чёрт с ним!       — Почему воспоминание не кончается? Я уснула после валиума. Помню только последние мысли, сосредоточенные вокруг… не важно. Мы же не можем находиться здесь дальше, да?       Макс нечего было возразить.       Её мало беспокоили собственные прожитые дни, куда больше интересовал путь воспоминаний Генри Крила — очевидно, любителя обсасывать, подобно леденцу, все неудачи или около того. Единственное объяснение: с минуты на минуту должен появиться сам Генри. Как-то же Холли оказалась в его доме, если, конечно, исключить лунатизм и прочий бред.       — Я обойду дом, — предложила Мэйфилд. — Ты можешь остаться с собой или посидеть с родителями.       — Выбор без выбора. Я вернусь к себе.       — Договорились, — кивнула Макс и не спеша двинулась к лестнице.       Холли огляделась. В слабо освещённом коридоре она снова чувствовала себя маленькой девочкой. Как раньше. Майк играл в подвале, Нэнси заперлась с Барб, обсуждая школьный бал или что-то в этом духе, а мама была внизу. Иногда она раскладывала пасьянсы за обеденным столом и обводила интересующие товары в каталоге с косметикой.       В такие моменты Холли чувствовала себя покинутой, лишней, вычеркнутой из жизни собственной семьёй, хоть мать и обращала на неё внимание через считанные минуты, бросаясь на помощь.       Глупости.       Встряхнув головой, Холли повернула дверь в свою комнату и на цыпочках вошла внутрь. Странно было смотреть на саму себя и не отдавать отчёта собственным действиям. Осторожно присев на корточки у изголовья кровати, она упёрлась подбородком в матрас и прикрыла глаза.       Спать не хотелось — разве можно уснуть во сне? — но дурманящая усталость накрыла тонкой вуалью, и оставалось только повиноваться.       Её пугала перспектива возвращения в мир асфальта, школьных уроков, выбора колледжа и чего-то ещё. Удобнее уместив щёку на кровати, Холли задумалась о возможности остаться навсегда в мечтах. Не в своих воспоминаниях, а в сладких грёзах, где ей придётся провести жизнь подле Генри. Она бы с радостью осталась у его кровати, просидела бы с ним вечность, тихо молясь, что изгнание не наступит никогда.       Внизу послышался звон разбитого стекла и крики.       Вздрогнув, Холли подскочила и бросилась бежать. Крики — голос матери она узнала бы из тысячи — стихли почти сразу. Как странно: в это мгновение всё вдруг замедлилось, и происходящее показалось непостижимым, нереальным, страшным сном, пробившимся сквозь броню валиума.       Макс взбежала по ступенькам навстречу. Лицо её было испуганным, глаза расширены, сухие губы приоткрыты, подбородок вздрагивал. Бормоча что-то нечленораздельное, она схватила Холли горячими ладонями за предплечья и дёрнула на себя.       — Холли! Это всё нереально! Ты не можешь ей помочь сейчас, это воспоминание!       Мэйфилд говорила это как мантру, заклинание, которое должно было сработать, если бы у людей не было чувств.       Если бы у неё не было чувств.       Заглянув за спину Макс, Холли увидела мать, распластавшуюся на полу.       Перемазанная кровью, будто кто-то в шутку добавил пигмент в вечерний уход, она хрипло дышала, ослабевшей рукой пытаясь закрыть глубокую рану на горле, тянущуюся к обнажённой груди. Мелкие детали внезапно вышли на первый план, обретя болезненную чёткость.       Осколки бутылочного стекла на полу, тёмная родинка на шее, ещё не испачканная кровью, — та, которую мама всегда прятала под воротом джемпера или распущенными волосами.       Кто-то кричал. Она сама? Голос матери из разума? Макс? Или все вместе?       Отмахиваясь от чужих рук, Холли тут же спрыгнула вниз, миновав две ступеньки, и упала на колени, не боясь пораниться осколками.       Это мама! Её мама!       Холли паниковала. Мама побледнела как полотно, кровь впитывалась в кожу, застывая алой глазурью. Надо проверить пульс? Вызвать 911? А где отец? Он бы и мухи не обидел! Тогда кто это сделал? Монстр? Вздор!       — Холли! — взмолилась Макс. — Ты не можешь ей помочь! Перестань! Это воспоминание!       — Это моя мама! — Холли наклонилась ближе, пытаясь уловить слабое дыхание. — Я не могу стоять и смотреть!       — Но ты не можешь ей помочь! Она здесь, в воспоминании.       Холли покачала головой. Собственные руки были сплошь перепачканы кровью матери — и от этого хотелось кричать ещё громче. Так продолжаться больше не может! К чёрту эти воспоминания! Пусть её отвезут домой, покажут маму и папу, пусть они все будут живы, а она поймёт, что это всё дурачества Мэйфилд. Иллюзия, вздор, химера!              Со стороны заднего двора послышались шаги и скрип петель. Повеяло сырой землёй и холодом улицы. Отец? Поступь лёгкая, плечи прямые, а с полей фетровой шляпы стекала дождевая вода. Генри.       Тихий вскрик застыл в горле. Облегчение.       Обрадованная его появлением, Холли почувствовала, как первый спазм паники отступил. Генри сейчас всё решит, вызовет неотложку и заберёт её в ночи с собой. Его рассказ тут же показался идеальным. Конечно, он не хотел её пугать и травмировать! Передозировка валиума сыграла ему на руку и только подкрепила теорию их последней встречи.       Борясь с желанием протянуть к нему руки, словно маленькая девочка, Холли стыдливо спрятала их за спину. Кровь забилась под ногтями, испачкала подол чужого платья, затерявшись в складках фатина. Липла, сохла, стягивала кожу. Мамина кровь.       Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд, но видела только безразличие. Столь же яркое, как и у родного отца, сосредоточенного на собственных занятиях.       Не обращая внимания на распластавшуюся на полу женщину, он уверенными шагами двинулся к лестнице. Ни взгляда исподлобья, ни поворота головы — будто семейная трагедия была бутафорией. Частью интерьера этого пряничного дома с прогнившими стенами.       Холли хотелось окликнуть его, поползти следом, ища опору в одном лишь виде его прекрасного лица. Или, не морщась, выдержать пытливый взгляд Макс, замершей на последней ступени.       Надо было сказать, как-то заявить о себе и о том ужасе, что развернулся за считанные минуты чужого бездействия.       «Он тебя не слышит», — одними губами проговорила Мэйфилд. Рисковать ей тоже не хотелось.       Присутствие Генри действовало на нервы, а его манеры, движения кричали о непоколебимости, решительности. Со стороны могло показаться, что он входил в этот дом день за днём, поднимался по лестнице в свою спальню и не покидал её до рассвета.       В прошлых воспоминаниях было как-то спокойнее. Уж больно нафталиновыми они казались.       Наверху щёлкнул выключатель, и тёмный коридор залило мягкое жёлтое свечение.       — Свет загорелся в твоей комнате, — растерянно пробормотала Макс, хотя это походило скорее на вопрос.       — Наверное, — неуверенно согласилась Холли. Происходящее казалось настолько непостижимым, что она сомневалась: ведёт ли яркий источник в её спальню и горел ли на втором этаже когда-либо свет. — Мы должны проверить?       — В теории.       Зацепившись ладонью за край кухонной тумбы, Холли подтянулась, чувствуя всю тяжесть собственного веса. Руки подрагивали в болезненной слабости. Бледная как полотно мама продолжала хрипеть — словно в лёгких была огромная дыра, но глаза её были прикрыты.       Ей хотелось помочь. Правда, хотелось. Но ничего бы не изменилось, и оставалось надеяться, что Майк или Нэнси вернутся раньше, чем случится непоправимое.       Макс запоздало протянула руку и пристыженно опустила глаза.       Каждая ступень стала испытанием. Бесконечная лестница, ведущая вверх. С замирающим сердцем Холли переставляла ослабевшие конечности, ища опору в хлипких перилах и надеясь, что не станет ещё страшнее. Это воспоминание — последний ключ к освобождению — выглядело настолько абсурдным, что в его достоверность Уиллер отказывалась верить до последнего. Зазеркалье из детской книжки, Изнанка, о которой что-то лепетала Макс в начале их знакомства. Мир, где одновременно всё и ничего искажают восприятие.       Мистерия!       Воздух вокруг будто стал гуще, неподвижнее. Мысли лихорадочно спотыкались друг о друга, и слабый нервный рассудок Холли давал трещину, противясь спасительному отупению. Миг сомнения — можно ли доверять Макс? — одолел в паре шагов от распахнутой двери, ведущей в собственную комнату. Они не были подругами, не сблизились перед общей проблемой и походили на двух незнакомцев, говорящих на разных языках, но старательно убеждающих себя в обратном.       Облизнув пересохшие губы, Холли неуверенно позвала его по имени.       «Генри».       Макс невольно покосилась на неё. Не стоило поминать чёрта.       «Генри».       И ещё раз, но уже увереннее и громче, будто ей приходилось делать это сто, может, тысячу раз. В её голосе не было неуверенности или сомнений, которые должны были возникнуть при обращении к кому-то из старших. Холли делала это с лёгким сердцем, в слепой убеждённости, что её не обидят.       Это же Генри.       Остановившись на пороге своей комнаты, Холли неуверенно переминалась с ноги на ногу. Воображение рисовало нелепые картины того, чем Генри мог заняться в её комнате. Например, рыскать в поисках сигарет и наркотиков, личного дневника или карманных денег. Последнее казалось самым невероятным, но она почему-то была готова к любому исходу. Разбудить после нескольких таблеток валиума будет трудно: муторное полузабытье, несвязная речь и в конце концов сон возьмёт верх через час.       Ни одна из безумных теорий, к облегчению, не оправдалась. Остановившись в изножье кровати, Генри стоял вполоборота и наблюдал за её сном. В мечтах — самых заветных — можно предположить, что это защита от монстров, и он выступает в роли живого щита. В других — тёмных и сокровенных — желаниях Холли предпочла бы думать о другом. Уже знакомое чувство липкого всепоглощающего стыда захлестнуло её, вспыхнуло румянцем на щеках, иголочками покалывая затылок.       Редкие дождевые капли стекали с его шляпы, образовав маленькую лужицу на начищенном полу. Плечи были напряжены, как у стеллажей с газировкой в «Мелвалд». Он контролировал ситуацию, буравя тяжёлым немигающим взглядом, но лицо оставалось расслабленным, невозмутимым.       Сколько раз Холли представляла, как он входит в её комнату? Бредила этой мыслью, засыпала после затянувшейся бессонницы, ворочалась на нагретой простыни, сбивая тонкий плед в ногах.       Это всегда начиналось невинно. Герой — настоящий рыцарь — прорвавшийся сквозь сухие ветви, преодолевший все засады и спящего дракона у барахлящего телевизора. Стыдясь звать по имени в мыслях, она со скрупулёзной точностью оживляла его образ, запах и тепло тела.       И всё становилось ярче, раскованнее. Стоило ему присесть на край кровати, разбудить Спящую Красавицу поцелуем чистой любви, и фантазия неслась дальше. Холли с лёгкостью представляла его тёплые руки с длинными изящными пальцами, приспускающими бретель пижамной майки, чтобы после невесомыми прикосновениями гладить плечи. Что могло последовать дальше?       В тех бульварных, замусоленных романах, которые мать тщетно прятала в бельевой корзине, следовало томно дышать, соблазнительно приоткрытыми губами хватать воздух. Иногда она пыталась это повторить, глядя в зеркало, надеясь подготовиться.       В пропасти томительных мечтаний не было нужды думать о боли. Сценарий последующих действий складывался до тошноты примитивно, но приводил к исступлённому наслаждению, сладкой неге и так далее, и тому подобное. Ввиду редких нравоучительных речей, пары визитов в воскресную школу она стеснялась помыслить о том, что и ему придётся раздеться, или представлять постыдную физику процесса.       В конце должно быть хорошо.       Это же Генри. Первая и единственная любовь, главная причина, почему она не сбежала из дома к каким-нибудь далёким родственникам в Юту и не настояла на частной школе-интернате где-то на Аляске.       «Какого хрена?»       Макс прохрипела эти слова в ту минуту, когда раздался шелест сброшенного одеяла, обнажившего длинные девичьи ноги и простые хлопковые трусики вместо пижамных шорт. Со своей позиции в пресловутом зрительном зале Мэйфилд видела немного: облупленный лак на пальцах ног, мелкие ссадины и взъерошенные светлые волосы, разметавшиеся на подушке. Больше внимания привлекало поведение Генри. Её пугало это напряжение в чужом теле — подрагивающие в треморе руки, тяжело вздымающаяся грудная клетка — и особенно то, как он переступал с ноги на ногу, точно пытаясь убежать от себя самого. Брала ли верх мораль в первобытном желании переступить через чужую неприкосновенность или же подобная слежка и нервное покусывание губ были сродни рутине — оставалось только гадать.       Непогода за окном усилилась. Вдали послышался новый раскат грома, и следом блеснула зловещая вспышка молнии.       Холли невольно вздрогнула и сделала шаг назад. Не желая отрываться от происходящего, убеждённая, что это станет излюбленным сценарием во время бессонных ночей, она старалась запомнить каждую деталь. Как же хотелось поменяться местами с самой собой и попасть в это подземелье греховных грёз!       Это она — из плоти и крови — нуждалась в прикосновениях, жаждала сонно бормотать околесицу в подушку и непроизвольно тереться о чужую ладонь, будто бродячая кошка.       Она! Она! Она!       — Генри.       Холли испуганно закрыла ладонями рот. Не будучи уверенной, не послышалось ли ей, не она ли только что позвала его, разморенная увиденным, или это сделала другая версия себя, пребывающая в бесконечном кошмаре.       Какая всё-таки милая и безобидная слабость — так сильно мечтать о чужом обществе!       Косясь то к изножью, то к изголовью узкой кровати, Генри недовольно вздохнул и устало запрокинул голову. Бисерины пота выступили на гладкой коже у висков. Нервное покалывание в пальцах перекинулось на всё тело, разлилось свинцом по конечностям. Желая успокоить взбудораженный разум, он переключил внимание на гладкие пуговицы на манжете пиджака. Из груди вырвался нервный смешок — от абсурдности происходящего.       Сопротивление тела и разума сошло на нет. Он сделал первый неуверенный шаг к кровати, а следом ещё один. Воздух в комнате всё ещё был густым, липким, пропитанным девичьим потом и спреем для тела. Чуть склонившись ниже, Генри вытянул руку с единственной целью — почувствовать громко бьющееся сердце, невольно охватив пальцами округлость груди.       Этого было достаточно для начала. Впереди полотном расстилалась долгая, полная сладких терзаний ночь.       И он бы сделал это снова, но не на глазах у двух свидетельниц — слишком настойчивых и наглых зрительниц — чужого падения.       Эхо в памяти. Не разрушая переплетения прошлого, Генри обратился к себе настоящему, с шумом захлопывая дверь, которую никогда не следовало открывать. «Убирайтесь. Убирайтесь. Убирайтесь!»