Кто-то взрослый

***

      Прислонившись к оконному откосу, Холли с тяжёлым сердцем прислушивалась к посторонним звукам.       Статичность улицы почти не пугала в сравнении с редким завыванием ветра или боем часов на первом этаже. Куда хуже были, конечно, собственные мысли. Воображение рисовало чудовищную сцену встречи с Мэри, которая тут же наградит звонкой пощёчиной или громко закричит что-то нелицеприятное. Холли представляла осуждающие и косые взгляды одноклассников, злые языки за спиной и то, что предстоит провести в их обществе не один час. Можно, конечно, спрятаться в комнате, притвориться, что увлекло чтение «Моби Дик» или сморил дневной сон, но это было бегство. Жалкое, ничтожное, доказывающее, что она, Холли Уиллер, трусиха, стесняющаяся как себя, так и своего выбора. Как она планировала провести с ним жизнь в Хоукинсе, где все друг у друга на виду?       Шумно выдохнув, Холли подошла к зеркалу. Ей стоило больших усилий отыскать в гардеробе его матери что-то симпатичное. В каждом наряде она видела себя старше — и не в том смысле, который бы хотела вложить в тот или иной образ, точно ребёнок, облачившийся во взрослые вещи: несуразное посмешище!       Холли одёрнула тёмно-синюю юбку и поправила глупый розовый воротник. Взъерошив волосы, она попыталась улыбнуться отражению, помахала рукой точно Мисс Америка, расправляя извечно ссутуленные плечи. Всё ещё ужасно. Холли пощипала себя за щёки, ловким движением перебросила волосы на одно плечо, затем на другое. Если собрать в высокий хвост, будет ещё хуже. Ещё и щёки будут казаться больше.       Она покосилась на распахнутый шкаф привычных, таких ярких, но маленьких вещей его сестры. Жёлтое платье едва налезало на бёдра, стесняя движения, несколько костюмов не застёгивались на спине, пиджаки едва не трещали. Холли выросла, как бы ей этого ни хотелось признавать. Собственные вещи из недавнего прошлого почему-то ничуть не печалили и с лёгкостью перекочёвывали в коробки для «Армии Спасения» и в комиссионные магазины.       В два шага преодолев расстояние до излюбленного гардероба, Холли в сердцах захлопнула двери, смотря перед собой. Не следовало больше лязгать вешалками, сокрушаясь, что то или иное одеяние стало мало. Она вновь украдкой взглянула на собственное отражение.       Жаль, что уверенность не была платьем, которое можно было надевать по незначительному поводу. Под определённым углом Холли различала в себе черты родной матери, и это сходство острыми когтями подтачивало изнутри. Что, если им суждено стать кем-то знакомым…       Первые годы, кажется, всегда похожи на сказку, а потом, где-то к двадцати пяти, придёт неминуемое старение. И вот ей, допустим, тридцать…       Она тут же представила тусклые волосы, глубокие морщины на тонкой коже, унылый взгляд и вечно опущенные уголки губ. Вот ей тридцать, и она, Холли Уиллер, некогда жующая лакричные палочки у кинотеатра, — унылая домохозяйка без планов на жизнь, прозябающая свободные часы перед телевизионным ящиком в окружении верных подружек-Маргарит, ведь настоящие (типа Мэри) давно перестали поздравлять с праздниками.       Холли вздрогнула. Нельзя было допустить, чтоб она и Генри превратились в Карен и Теда.       Никогда.       Притворно улыбаясь, она покрутилась на месте и вернулась на кровать, закидывая ноги на изголовье. Ожидание казалось томительной пыткой.       В попытке убить время Холли без труда смахнула осевшую пыль, перемыла посуду и испекла шоколадный пирог, чуть подгоревший по краям. Чистка ковров или полировка деревянных апельсиновым маслом в списке взрослых дел на сегодня не значились.       Надеясь, что часы покажут глубокий вечер, она с ужасом обнаружила, что стрелки едва касались двух часов после полудня.       Вчерашний день ничуть не уступал по протяжённости сегодняшнему. Минуты никак не желали бежать вперёд, топтались на одном месте, оставляя бедняжку Холли наедине с собственными трагичными переживаниями.       После завтрака к страху грядущих встреч добавились переживания о Генри.       Нельзя было с твёрдой уверенностью сказать, что Холли его боялась. Это неправда, но утреннее поведение породило сомнения в той близости, которую Уиллер давно приписывала их взаимоотношениям. Будучи убеждённой, что она знала его лучше самой себя, Холли к ужасу обнаружила, что они всё ещё незнакомцы.       Не придавая значения утренним событиям, — что Генри без труда мог сорваться и закричать не своим голосом, целовать у дверей, отбросив всякую целомудренность, и уходить (не обернувшись!), будто бы ничего не случилось, — Холли всё ещё ничего не знала о его родителях, сестре, дальних родственниках, о том, в какой школе он учился, о его одноклассниках и почему они не общаются. Она даже не могла с точностью сказать, где Генри пропадал целыми днями. Не то чтобы это было очень-очень важно, но будто бы делало — не делало их друзьями.       Для постыдных фантазий, излишней мечтательности и сердечек на полях тетрадей не было обязательно ничего из перечисленного, но Холли почему-то стало важно узнать о нём всё-всё-всё, прежде чем разделить постель. Наверняка её доводы и умозаключения покажутся сущей нелепицей наивной школьницы, и она не могла потерять его из-за своего незрелого поведения!       Но какая-то часть её бунтовала, желая получить всё и сразу.       Холли задрала подол платья выше, обнажая нейлоновые чулки. Столь удачная находка обнаружилась на дне одного из ящиков комода в некогда родительской спальне. Завёрнутые в тонкую и чуть желтоватую папиросную бумагу, они казались совершенно новыми и ни разу не ношеными, точно прибережёнными для особого случая. Мог ли быть таковой или всё это оставалось выдумками, Холли не знала, будучи убеждённой, что у её матери такие сокровища не хранились. Специального пояса в других ящиках и коробках не обнаружилось, а потому их приходилось время от времени поправлять у основания, отчего шарм и желанная сексуальность в изящества превращалась в нелепицу и длинные гольфы.       И всё равно Холли нравилось.       Непривычно, совсем не по душе, но она почти ощутила себя по-настоящему взрослой девушкой. Предвкушение другой, неизвестной жизни доставляло куда больше удовольствия — как с участием Генри, так и без его непосредственного присутствия.       Холли шумно выдохнула и закрыла пылающее лицо ладонями. Хорошо бы уже скорее пережить эти дни в окружении одноклассников. Она попыталась представить дальнейший скромный быт, возвращение в школу и ещё один год до выпускного. Мысли о колледже занимали не больше, чем новостная колонка в газете. Родители, конечно, будут в ужасе.       Утомлённая мысленным отстаиванием собственных границ и сочинением остроумных ответов на неозвученные вопросы, Холли не заметила, как провалилась в сон. Быстрый, беспокойный и лишённый ярких красок. Не размыкая губ, она всё ещё противилась ненавистному обществу, консервативным родителям и едким комментариям бывших подруг, и голоса, легион голосов, заглушали собственные мысли.       Громко дыша, Холли распахнула глаза. На лбу проступила испарина, светлые пряди неприятно липли к вискам. Она ребячески порывисто подняла руки, принюхалась к подмышкам, боясь, что к расползающимся уродливым пятнам на ткани добавился и терпкий, легко узнаваемый запах пота. Кажется, обошлось. От неё всё ещё пахло старыми, залежалыми вещами и пылью платяного шкафа.       Холли нервно усмехнулась. Часы в гостиной пробили пять вечера, и как по волшебству послышался гул голосов. Неуместных, нежеланных, незваных. Холли ненавидела каждого, кто посмел прервать их покой, и в тайне надеялась, что одноклассники провалятся сквозь землю. От первобытной злости ей тут же стало совестливо, и Уиллер перекрестилась слева направо, сомневаясь в верной последовательности.       Неряшливо поднявшись на ноги, она снова подошла к зеркалу, затаив дыхание. Вдруг показалось? Это могли быть другие дети, соседские, просто шумные мальчишки, которым приглянулась свободная улица для своих дурацких игр.       Снова мимо. Распахнулась входная дверь, и кто-то (и не один!), топоча, ворвался в гостиную, включая телевизор на полную громкость.       Ей следовало спуститься. Как хозяйке, как любимой гостье, как кому-то, кто уже изучил каждый угол дома, но Холли не могла оторвать взгляда от собственного испуганного отражения.       Это не должно быть страшным!       На счёт три, как оторвать пластырь со старой ранки, не боясь увидеть выступившую кровь.       Не отрывая взгляда от собственного испуганного отражения, Холли нервно закусила губы. Это же не страшно! Не хуже, чем выйти к доске, будучи не готовой, или первого поцелуя у порога.       Одна Миссисипи.       Две Миссисипи.       Она облизнула губы и на выдохе произнесла: «Три Миссисипи», и, обезумев, бросилась к двери, будто бы вот-вот должно случиться что-то непоправимое.

***

      — Можно? — осторожно приоткрыв дверь, Холли заглянула в образовавшуюся щель, готовясь тут же отпрянуть при необходимости. Генри устало смотрел перед собой, откинувшись в кресле.       На его коленях покоилась раскрытая на случайной странице Набоковская «Лолита».       — Холли? — он тут же поднял взгляд. Лицо его было непривычно бледным, почти серым и совершенно нечитаемым. — Заходи.       Холли воровато оглянулась назад, убеждаясь, что никто не смотрит на неё, и юркнула на цыпочках в комнату, осторожно прикрывая за собой дверь. Пальцы ног заледенели сквозь тонкие чулки, и ей снова захотелось их поджать.       — Всё в порядке? — она не знала, почему начала разговор с такой банальной фразы, но другая была бы неуместна. Весь день Холли не покидало ощущение потраченного времени, целой горы минут, сложившихся в часы, а затем в месяцы, когда они могли бы узнать друг друга.       — Почему ты спрашиваешь?       Генри еле заметно приподнял уголки губ, будто пытался выглядеть дружелюбнее обычного.       — Ты не спускаешься, — вяло предположила Холли, не зная, что ещё сказать в такой ситуации. — Подумала, что тебе может быть одиноко.       — Мне не бывает одиноко, Холли.       — Ясно, — она опустила взгляд на книгу на его коленях и невольно задержалась на брюках дольше положенного. — Я могу остаться с тобой?       Холли хотела сказать другое: пожаловаться на то, что услышала в собственный адрес и то, чего не услышала; возмутиться тем, что её нахождение в этом доме никого не смутило и не удивило, а Мэри ограничилась кивком головы в качестве приветствия. Но все эти слова остались лишь набором претензий в её голове. Генри указал на место рядом с собой, на краю кровати. Она снова подумала не о том, возвращаясь к поцелую у входной двери, горячей ладони на талии и растерянности, которая сквозила в каждом собственном движении.       Холли робко шагнула ближе, остановилась перед креслом и осторожно опустилась ниже. Ей не хотелось находиться на расстоянии, пусть и таком незначительном, и было необходимо оставаться рядом. Не в силах вынести чужой взгляд, она продвинулась чуть ближе и упёрлась подбородком в его колено, прикрыв глаза. В школе её с дерьмом сожрут по возвращении. Это уже было не новостью или тревожным предположением.       — Что тебя так встревожило, Холли? — он невесомо коснулся её затылка, поглаживая светлые волосы.       — Одноклассники, — честно призналась Уиллер, вздрагивая от одного воспоминания о кривой ухмылке Дерека. Тупой жирдяй. Наверняка ему придётся дрочить всю оставшуюся жизнь. — Зря ты, конечно, вызвался их спасти.       — Хочешь, чтоб я завтра развёз их по домам?       — Было бы неплохо, — пробубнила Холли, не поднимая головы. — Если бы с ними что-то случилось, я бы не расстроилась. Пусть подохнут, мне-то что.       — Ну не говори так, — голос Генри стал мягче, словно ему приходилось говорить с ребёнком. Капризным, избалованным и очень несговорчивым, что, впрочем, было недалеко от истины. — Они тебе завидуют, выводят на эмоции, а ты поддаёшься.       Ага, как же.       — Ты дружил со своими одноклассниками? — точно уличив подходящий момент, поинтересовалась Холли. — Или поддерживаешь с кем-то общение?       — Нет. Я им не очень нравился, а они — мне. У нас была обоюдная нелюбовь друг к другу.       — Они тебе просто завидовали, — парировала Уиллер.       — Не отрицаю. Я был умнее остальных.       — Значит, — Холли наконец подняла голову, лукаво прищурившись, — у тебя совсем не было друзей?       — Не совсем так, но отчасти это верное утверждение, — нехотя согласился Генри.       — И у тебя никогда не было девушки? — сказав это вслух, она тут же пожалела и захотела вернуть время вспять и задать любой другой вопрос из невидимого перечня интересующих.       Генри тихо усмехнулся.       — Давай-ка ты не будешь сидеть на полу, — он ловко сменил тему. — Заболеешь.       — Не заболею. Я не из тех, кого запугать понижением температуры.       Он ребячески щёлкнул её по холодному кончику носа, отчего Холли нахмурилась. Совсем не сексуально и как-то по-детски.       — Мне неудобно смотреть на тебя сверху вниз, когда ты сидишь тут на коленях, — без тени улыбки произнес Генри, — и уж тем более вести какие-то заумные беседы. Садись рядом.       Генри встряхнул её как марионетку, вынуждая выпрямиться, что Холли сделала без особого желания. Какой-то длинный и дурацкий день получался. Демонстративно громко вздохнув, Холли поджала губы, глядя куда-то перед собой. Что следовало делать или говорить в таких случаях?       — Ты обиделась? — заискивающим голосом поинтересовался Генри, откладывая в сторону книгу. Почему-то Холли была убеждена, что он не прочитал ни страницы. Не сейчас, а вообще. — Я, в самом деле, не люблю смотреть на кого-то с высока. Если тебе так принципиально, то можешь сесть на край стола.       — Я могла бы сесть тебе на колени, — промямлила Холли, опасаясь, что если скажет эти слова громче, то услышат все в доме и тут же поднимут её на смех.       — Если тебе так будет удобно, — Генри миролюбиво развёл руками. — Садись.       Подавив глупую улыбку, Холли аккуратно присела на его колено, надеясь не доставить неудобства собственным весом. Только в книжках, которыми зачитывалась мать вечерами, данная просьба выглядела бы очаровательно заигрывающей; в действительности же Уиллер чудилось, что ей снова не больше пяти и мать привела её на главную площадь к Санта Клаусу — ряженому, дурно пахнущему, уставшему от детских голосов, переходящих на визг, и их невыразительных желаний.       Пару лет назад ей ничего бы не стоило ребячески плюхнуться ему на колени, продолжая рассказывать о чём-то бессмысленном, но очень захватывающем. Это будто бы не подразумевало ничего плохого, наказуемого и выглядело бы детской забавой. Сейчас же Холли чувствовала дискомфорт от собственной необдуманной выходки, хотела буркнуть извинения, вернуться на предложенный край кровати, а лучше — к остальным. Уж легче вынести осуждающие взгляды бывших подруг, чем пристальный и выжидающий взгляд Генри.       — Ты хочешь мне что-то сказать? — он предпринял тщетную попытку разговорить её, напомнить о том, что между ними не может быть секретов, хоть это напускное волнение невольно передалось и ему.       — Сколько тебе лет? — невпопад спросила Холли и крепко зажмурилась.       — Больше, чем тебе, — беззлобно усмехнулся Генри. — Намного.       — Тогда тебе должно быть скучно со мной.       — Мне с тобой никогда не было скучно, Холли. Мы же друзья. Откуда столько сомнений и подозрительных вопросов?       — Я поняла, что мы с тобой практически незнакомцы, — она произнесла эти страшные слова почти на одном дыхании, смотря перед собой, — и мне ничего о тебе неизвестно. Что тебе нравится, какая твоя любимая книга, кто твой лучший друг, как звали твою первую любовь…       Холли принялась перечислять глупые вопросы из стандартной анкеты для девочек, загибая пальцы на левой руке.       — Я тоже многого о тебе не знаю, — возразил Генри. Его рука будто бы невзначай легла на её талию — не сжимая и не гладя, просто напоминая о себе, пододвигая ближе. — Но это не делает нас незнакомцами. Как и секреты не сделают нас друзьями.       — Ты всё обо мне знаешь.       Это, пожалуй, и было главным упущением. Холли годами рассказывала о своих увлечениях, книгах, страхах, семье. Все родительские предупреждения почему-то прошли мимо ушей, а может, достались только старшим детям, и Уиллер спокойно могла растрепать первому встречному всё, что томилось на душе.       — Как и ты обо мне, — не сдавался Генри. — А если что-то неизвестно, то ты попросту не спрашивала. У меня нет секретов.       Холли выдохнула. Порой он был невыносим в своей правоте. И, конечно, у него были собственные скелеты в шкафу, но неудобные вопросы терялись, пролетали мимо ушей и заменялись на то, что было куда приемлемее.       — Твой любимый цвет?       — Никогда об этом не задумывался. Наверное, синий.              Холли с сомнением покосилась на него. Теперь настал её черед смотреть сверху вниз и стараться не думать о том, насколько пухлым собственное лицо кажется с этого ракурса.       — Ты это придумал только что!       — Если я не ношу вещи этого цвета — не значит, что он мне не нравится.       И снова не возразить!       — Где сейчас твои родители?       Прежнее озорство тут же потускнело в его взгляде, хотя, казалось, что ничего и не изменилось. Генри продолжал удерживать руку на её талии, неслышно втягивать воздух, не тратя времени на театральные ужимки.       — Умерли. Я ещё учился в средней школе.       Холли вздрогнула и невольно обняла его за шею, не зная, какие слова ещё можно подобрать в такой ситуации. Какая же она идиотка! Ей не следовало действовать так необдуманно, и ведь знаки, что с родителями что-то случилось, были повсюду. Этот жуткий, застывший во времени дом, этот нетронутый храм в их честь, сохранивший последние воспоминания об ушедших так рано.       — Я не знала, — виновато пробормотала она, утыкаясь холодным кончиком носа в горячий участок кожи, видневшийся из ворота рубашки. — Прости!       — Ну, перестань, — сконфуженно произнес Генри. — Ты не знала, да и это уже было очень давно. Это больше не является болезненной темой.       — А сестра? Она тоже… Ну, ты понимаешь.       — Нет, но мы не общаемся.       — Ты скучаешь по ней?       Холли всё ещё не отстранилась, считая эту позицию самой удачной. Она была катастрофически близко к нему: чувствовала пульс, запах кожи и одеколона, но могла не показываться, скрывая собственное лицо и эмоции, что, подобно волнам в шторм, захлёстывали её.       Она попыталась представить мир без Нэнси и Майка. Будто бы они существуют где-то, может, поблизости, но всё равно до них нельзя будет коснуться, обнять, обсудить что-то незначительное, повседневное. На мгновение её сердце сжалось от тоски, но тут же пришло горькое осознание, что они давно друг для друга чужаки. Может, Нэнси и Майк оставались близкими, но сама Холли скорее прослыла недалёкой. Во всех смыслах этого слова.       — И да, и нет, — уклончиво ответил Генри. — Временами я скучаю по тем дням, когда мы были детьми. Но это было ещё до Хоукинса. Мы переехали сюда в пятьдесят… или… не знаю. Кажется, пятьдесят девятом.       — Оу! — только и смогла произнести Холли.       Пятьдесят девятый был давно. Генри должно быть чуть больше тридцати. Она озвучила свои предположения и как можно незаметнее повела затекшим плечом.       — Практически, — согласился Генри и почему-то добавил: — Ты когда-нибудь тоже уйдёшь. И это будет нормально.       Холли тут же отстранилась и отрицательно замотала головой. Как такая жуткая, чудовищная мысль могла зародиться? Она не могла представить и дня, проведённого без Генри или возможности сбежать к нему домой. Он так прочно поселился в её мысли, пустил свои корни, что ни одна отрава, ни одна лопата не смогла бы выкорчевать его оттуда.       — Нет! — пылко возразила Уиллер и без стеснения пристально посмотрела ему в глаза. Собственное отражение в линзах очков показалось воинственным. — Я никогда не уйду от тебя.       — Дети вырастают, — свободной рукой он невесомо коснулся её лица, поглаживая щёку. — И забывают детские забавы. Взросление — это естественно.       — Я уже давно не ребёнок. И мне нравится всё то, что нравилось в детстве.       — Но ты больше не играешь в куклы, — он снова провёл рукой по её лицу, большим пальцем поглаживая яблочки щёк. — Не бегаешь по площадке, не носишься за мячом.       — Не сравнивай! Ты — это другое, и я никогда не уйду. Я хочу прожить всю жизнь рядом с тобой, заботиться о тебе, умереть с тобой…       Она запнулась, чувствуя, как громко прозвучал её голос, и с каким жаром и напором Холли была готова доказывать свою любовь, которую прежде хранила глубоко в сердце. Ей почему-то захотелось заплакать, убежать и рассказать обо всём Мэри, как раньше, как если бы они были подругами.       — Холли, — чуть ли не шёпотом произнёс Генри и вновь погладил её по голове, приглаживая волосы. — Я же тебя не прогоняю. Если это произойдёт, что наиболее вероятно, то я не обижусь. Ты просто повзрослеешь.       — Я не хочу взрослеть, — пробормотала она, чуть выпятив нижнюю губу. — Не хочу, не хочу…       — Хорошо. Ты не повзрослеешь.       Смотря на его безмятежное, идеальное лицо, Холли попыталась представить, что его слова стали пророческими. Она будет приезжать в Хоукинс, допустим, на Рождество. Дом будет неизменным, родители постареют ещё больше, может, разъедутся и начнут жизнь сначала, и к ужину непременно потребуется вино, или специи, или пирог, про который в спешке все позабыли. Нужно будет вызваться на помощь, спасти праздничный ужин. И вот она, взрослая Холлидэй Уиллер, с короткими волосами (может, под мальчишку?), золотыми кольцами на пальцах и в брючном костюме будет переминаться в отделе готовых блюд, пока не заметит Генри у холодильников с газировкой. Он постареет, поседеет, плечи осунутся, и, вероятно, что не признает с первого раза. В этот момент они будут незнакомцами, взрослыми, которые ограничиваются немым кивком головы в качестве приветствия, и никогда не останавливаются для того, чтоб переброситься парой-тройкой глупых слов.       Ещё хуже, если Генри не узнает её вовсе, не задастся вопросом, встречались ли они когда-то, и не вспомнит всех тех дней, что когда-то были у них в запасе.       Не выдержав, Холли натурально всхлипнула и расплакалась горькими слезами. Второй раз за день.       — Ну что такое, — в этот раз Генри сделал первый шаг самостоятельно, притягивая к себе. — Какая ты не в меру чувствительная девочка, Холли.       — Что это значит? — промямлила она, заставляя себя скорее успокоиться. Лицо и шея предательски раскраснелись.       — То, что ты оплакиваешь вещи, которые не произошли и, может быть, никогда не произойдут. Незачем лить слёзы просто так, Холли. Мы же договорились, что я тебя не прогоню, а ты не повзрослеешь.       Холли хмыкнула, прикусила нижнюю губу. Ей нравилось его беспокойство, льстили попытки утешить, прижать к своей груди и найти покой. Прикрыв глаза, она пыталась представить, что так будут проходить и последующие вечера. Может, Генри будет читать вслух, и его голос станет лучшей колыбельной.       Она еле слышно позвала его по имени, вслушиваясь в размеренный стук чужого сердца, растворяясь в тепле чужого тела.       — М?       — Поцелуй меня. Как утром.       — Мне кажется, что ты просила не делать так. Особенно при остальных.       Ей снова стало совестно от собственных желаний и нелепых просьб. Какой же глупой и непоследовательной она казалась со стороны!       — Ладно, ты прав. Да, пожалуй, прав. Это будет лишнее, и я не хочу, чтобы нас кто-то увидел. Вдруг кто-то зайдёт? Или постучит в дверь?       Чуть отстранившись, Холли принялась перебирать все возможные варианты, которые бы окончательно уничтожили её репутацию, заставили бросить школу до окончания, а ещё лучше — податься в бега. Её лицо всё ещё было заплаканным, и на мокрых ресницах поблескивали слёзы.       — Ты невысокого мнения о своих друзьях, Холли? — голос прозвучал с толикой издевки. — Это моя комната, и я бы никому не позволил войти без веской причины.       Она хотела согласно промычать, пробубнить нечленораздельное: «Да, разумеется», но не успела. Генри сжал её талию, разворачивая к себе, словно вынуждая сесть иначе. Холли дёрнулась, ощущая себя деревянной куклой, не умевшей двигать ни руками, ни ногами. Осторожно привстав, одёрнув юбку вниз, шелестя тканью по глупым чулкам, она села — ноги врозь, потому что иначе было бы неудобно. От столь развязной и совсем неподобающей девушкам позы Холли стало чертовски стыдно. Она вела себя как доступная девушка, грязная. Такая позволяет мальчикам подсматривать за собой в раздевалке, задирает юбку напоказ и всегда наигранно смеётся на вечеринках. Непослушная, дрянная девчонка.       Шлюшка.       Генри резким движением притянул её ближе, отчего Уиллер пришлось вцепиться руками в его плечи, удерживая хрупкое равновесие. Ей было неудобно. Ноги тут же свело неуместной судорогой, о которой не упоминают романы о любви, как и о страхе близости. Холли почудилось, что нижнее бельё испарилось и их разделяли дюймы и единственный слой одежды, состоящий из его брюк, отчего тут же хотелось надеть на себя ещё больше нарядов его сестры.       При всём желании, минутах мастурбации, сложившихся в часы, Холли не могла этого сделать. Хотела, но почти что первобытный страх брал верх. Если Генри сейчас тронет её там, то она убежит. Оттолкнёт и убежит на потеху остальным.       Он поцеловал её — настойчиво, притягивая ещё ближе, в попытке пробраться под юбку, ближе к коже, слиться с её тенью. Рука на талии скользнула выше, нащупала очертания груди и сжала. Холли в панике попыталась вспомнить, что и как они делали с девочками. Но на ум приходил собственный смех, издевки и комплименты, что у неё, Уиллер, выходит лучше всех. Какой толк в поцелуях для практики, которые давались так легко, если сейчас она боялась и пошевелиться, сосредоточившись на чужих горячих губах без возможности прерваться на какую-то ерунду или налить себе газировку.       «Открой рот».       Хриплое, неразборчивое, вынудившее Холли переспросить, невольно впуская чужой язык в собственный рот. Слюняво, влажно, стыдно.       Брошенные часом ранее слова Мэри неуместно вспыхнули в разуме.       «Хочу ли я тебе что-то сказать? Нет, Холли, не хочу. Дерек был прав, когда отказался присоединяться к твоим поискам».       «И что же он сказал? Моё отсутствие ни для кого не секрет».       «Может, и не секрет, — повела плечами Мэри, украдкой посматривая за происходящим в гостиной. — Но твоя семья выглядела испуганной. Майк уж точно. Хотя вы, Уиллеры, хорошие актёры».       «Что он сказал? Дерек».       «А, Дерек. Ничего нового. Что шлюшка ты, просто малолетняя шлюшка, раз предала нашу дружбу. Раньше думала, что дело в друзьях твоего брата, но, кажется, мы все ошибались, да?»       Шлюшка, шлюшка, шлюшка.       Эти слова злили, служили пощёчиной и подначивали ещё больше.       Холли тут же вступила в негласную игру, сама прижалась крепче, игнорируя собственные страхи, опустила свою руку ему на грудь, потягиваясь к пуговицам на рубашке. Надо было справиться с одним рядом, прижаться кожа к коже, позволить этому случиться. Немедленно. Сейчас же, пока она полна фальшивой решимости.       — Тише, — Генри первый отстранился, приложил палец к её губам.       Со стороны лестницы различались громкие шаги и голоса. Холли сразу же узнала Дерека. Второй же говоривший был неизвестен, возможно, Гленн или кто-то младше.       Холли тяжело задышала. Следовало бы подскочить, отбежать в сторону и спрятаться за дверью, если кто-то решит постучать, но голоса тут же смолкли. Мэри звонко оповестила, что на втором этаже ничего и никого нет. Ни алкоголя, ни сигарет, ни самой Холли.       — Кажется, тебя потеряли, — произнёс Генри одними губами. — Можешь сказать, что была на чердаке или в подвале. Сама решай.       Пусть входят, пусть видят.       Ей отчаянно захотелось стать гадкой, заерзать по его коленям, припасть к вискам, покрытым испариной, прикусить проглядывающий сквозь ворот рубашки участок кожи.       Но Холли была так фривольна лишь в фантазиях. В мечтах она давно опускалась перед ним на колени, игралась с пряжкой ремня, пока в действительности не могла ответить на поцелуй, дрожала и покрывалась алыми пятнами.       Он снова коснулся её губ, вырывая из вечных рассуждений, и теперь Холли почти удалось получить от происходящего нечто похожее на удовольствие.       Не подходившее ни на одно описание из книг или фильмов, не приносившее и толику того веселья во время девичника, Холли терялась в этом вечном поцелуе. Она думала о первой встрече, думала о том, как впервые потянулась к нему на Четвёртое июля, как коснулась себя, представляя его руки и пальцы, и, безусловно, возвращалась к особенной теме для беспокойства: кто же был до неё? Холли бы с радостью доверилась процессу, инстинктам, природе и чёрт-пойми-чему, но просто выполняла то, что Генри ждал. Отвечала, невольно прижималась и списывала скованность на непрошеных гостей и невольных слушателей.       Его рука, всё ещё крепко сжимавшая грудь, скользнула ниже, невесомо очертила талию и пробралась к юбке.       Холли планировала бежать. Оттолкнуть и убежать, если он сейчас сделает это. Тело не поспевало за разумом.       Она тихо ойкнула, когда тёплые пальцы миновали тонкий край чулок, скользнули к хлопковому белью, отодвигая край материи. Это было слишком неожиданно, постыдно. Он мог с лёгкостью почувствовать её возбуждение, ненавистные волосы на теле, которые так быстро отрастали.       — Я осторожно, — прохрипел Генри. — Тебе не будет больно.       Прежняя уверенность, что стоит ему коснуться края трусиков, и Холли сбежит, растаяла на глазах. Она хотела протестовать, сопротивляться, но подчинялась, и тело не слушалось. Прервав изрядно затянувшийся поцелуй, Холли осознала, что не может делать несколько вещей одновременно и при этом не терять бдительности.       Ей было необходимо ощущать его прикосновения, и она невольно тёрлась о руку, прикусив распухшие губы.       Генри был весьма последователен и верен своему слову. Боли, даже её слабой тени, не было. Его пальцы касались чувствительной точки, соскальзывали ко входу, но не проникали вовнутрь. И в мгновение Холли была уже готова сорваться на мольбы, переходя невидимую черту. Чужие прикосновения, словно вышедшие из сладких ночных фантазий, выбили из неё тихий постыдный стон, и Холли тут же крепко зажмурилась. Как же некрасиво прозвучал её голос! Это не было сладко или нежно и больше походило на всхлип побитого животного.       «Тише!»       Генри еле слышно злостно пробормотал это шипящее слово. Обе его руки в одно мгновение оказались на её талии, и Холли остро ощутила ноющее чувство недосказанности и обиды. Ещё чуть-чуть — и сбросит на пол.       Со стороны лестницы послышались осторожные шаги, и кто-то постучал в дверь.       «Мистер Уотсит?» — поинтересовался тонкий и совсем незнакомый девичий голосок.       Холли с ужасом взглянула на закрытую дверь и тут же перевела взгляд на Генри. Чуть покрасневший, виски и лоб были покрыты испариной. Он прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и ровным голосом отозвался на собственное имя:       — Да, Вэнди?       Уиллер попятилась назад. Её тело ещё ныло, не терпелось закончить начатое самой, хотя бы своими руками и сейчас же; платье липло к влажной спине, юбка сбилась. На цыпочках она отошла к краю кровати, молясь, чтоб ни одна чертова половица не выдавала нахождения в комнате посторонних.       — Скоро ужин. Вы спуститесь?       Генри потянулся к часам на цепочке, удостоверяясь, что час был подходящим для вечерней трапезы. Лицо его казалось невозмутимым для того, кто ещё минуту назад упивался происходящим.       — Спущусь через пару минут. Жди меня у часов в гостиной.       — Ладно! — беспечно отозвалась Вэнди, о существовании которой Холли не знала до этого момента.       Генри недовольно покачал головой, словно вторя её мыслям; затем вытащил из нагрудного кармана носовой платок и промокнул виски. Этот механический жест у него получался так же хорошо, как и всё, что он делал. Развернув носовой платок снова, Генри протёр пальцы. Только сейчас она заметила тонкую нить прозрачной слизи, тянувшейся от указательного к среднему пальцам.       — Подвал или чердак, — неразборчиво пробормотал он. — Чердак правдоподобнее, и вход в него не найти с первого раза.       — Я не спущусь к ужину, — прохрипела Холли, робко подглядывая за его сборами. — Не голодна.       — Наверное, так будет лучше, — согласился Генри и, опираясь на подлокотники кресла, выпрямился.       Брюки почти не помялись на коленях, но на рубашке проглядывали пятна-полумесяцы от пота. Он небрежно набросил пиджак, одёргивая его полы, и застегнул на первую пуговицу. Носовой платок оставил на столе, не возвращая в нагрудный карман, а после поправил ширинку, тихо чертыхаясь, отчего Холли тут же смущённо отвела взгляд. Ей не следовало видеть этого.       — Чердак. Не забудь.       Холли согласно промычала. Чердак так чердак. Ей почему-то стало жутко стыдно от собственных поступков и желаний.       Насколько далеко они могли зайти сегодня?

***

      В гостиной громко работал телевизор. Даже за закрытой дверью на втором этаже Холли без труда слышала знакомые голоса телеведущих и закадровый надрывный смех. Она не спустилась к ужину и мучилась от голода, переворачиваясь с боку на бок. Показаться перед всеми — выше её сил, как и объясняться, почему не спустилась раньше, почему жила здесь, пока остальные ходили в школу и отсиживали глупые уроки.       Вернувшись в свою комнату через десять минут после ухода Генри, Холли несколько раз тщетно пыталась удовлетворить себя пальцами. Забравшись на кровать, натянув одеяло до самого подбородка (вдруг кто войдёт и проверит, как она болеет?), она остервенело касалась себя пальцами, пыталась побороть стеснение, но тщетно. Дискомфорт и страх быть обнаруженной брали верх, и Уиллер решила попросту притворяться спящей, пока сон не сжалится и не примет в свои объятия.       И ей это практически удалось, когда раздался чертов стук в дверь. Она уже возненавидела эти двери и тех, кто прерывал её покой. Кто-то толкнул дверь, и Холли вынужденно приподнялась на локте, вглядываясь в тёмный силуэт. Дебби и Мэри.       — Мы тебя разбудили? — голос Дебби прозвучал несколько виновато. — Ты не спустилась к ужину, и мы решили, что принесём его тебе.       — Ты решила, — недовольно буркнула Мэри из-за её спины.       — Мы решили, — сквозь зубы прошипела она и щёлкнула выключателем, заливая комнату мягким жёлтым светом. Холли поморщилась. — Как ты себя чувствуешь?       Холли театрально закашляла, не зная, что именно о её самочувствии рассказал Генри.       — Голова болит, — не моргнув соврала Уиллер и подтянула острые коленки к груди. — Я просто хотела побыть одна.       — Ага, как же, — фыркнула Мэри.       Не обращая внимания на маленькую перебранку, Дебби миролюбиво поставила на стол тарелку с сэндвичем и кусочком подогревшего пирога.       — А теперь миритесь, — торжественно объявила она и потянула руки к обеим в дружественном жесте. — Перестаньте уже!       — Я с ней не ссорилась, — воспротивилась Мэри, но руку протянула, отвернувшись в сторону.       Холли повторила её жест, но глаз не отводила. Ей было необходимо обсудить произошедшее с Мэри или Дебби, рассказать о своём страхе повзрослеть и переступить невидимую черту, отделявшую её от другой жизни. С другой стороны, она бы подставила Генри, призналась бы в том, что Дерек прав в её распутном поведении, и ни одна, ни другая не поняли бы этой дилеммы.       — Ну, — Дебби насильно соединила их руки и сделала шаг назад, — миритесь! Я не могу уже делать выбор между кем-то из вас.       Холли тихо хмыкнула. Никакого выбора не было, Дебби сразу же осталась с Мэри и Ребеккой, ограничиваясь скупым кивком в школьном коридоре. Редкие посиделки в кафетерии за общим столом не в счёт.       — Мир, — Мэри крепко стиснула её руку и с недоверием посмотрела в глаза Холли. — Извини, что назвала тебя шлюшкой. Дерек этого не говорил.       Вот так сюрприз!       — Мир, — повторила Холли. — Извини, что прикрывалась нашими девичниками.       — Это же из-за него, да?       Плотно прикрыв дверь, Дебби как ни в чём не бывало плюхнулась на кровать, что тут же жалобно скрипнула.       Сейчас следовало бы признаться, рассказать, что он трогал её там, засунул язык в рот и до боли сжимал грудь, что даже у Дерека вышло бы лучше; но Холли отрицательно покачала головой и соврала во второй раз:       — Это из-за развода родителей.       — Вот дерьмо! — Мэри села рядом, и теперь они напоминали бутылки кетчупа и горчицы, зажавшие её с обеих сторон кровати. — Это уже окончательно?       — Нет, но всё к этому идёт, — (правда). — Мама пьёт каждый день, а отец пропадает на работе, — (правда). — Я часто уходила к Генри, чтобы не слышать их ссоры, — (отчасти правда). — Он стал для меня кем-то вроде старшего брата и друга (ложь).       — Значит, — Мэри наморщила нос, — он тебя не завалил?       — Что? Нет! Я вообще монашка, — хмыкнула Холли, и они покатились со смеху. Как раньше. — Правда. Я бы не смогла заняться этим. Не сейчас.       Она оговорилась, вскрыла карты, надеясь, что, обсудив это, ей полегчает. Хоть на йоту.       — И правильно, — подала голос Дебби. — Я не думаю, что стоит это делать для галочки.       — Не знаю. Я бы позволила Генри меня завалить, — хмыкнула Мэри. — Уверена, что это было бы лучше, чем с нашими одноклассниками.       — Он тебе нравится? — как можно безразличнее поинтересовалась Холли, откидывая волосы назад. Это откровение ей совсем не пришлось по душе.       — Будто бы тебе не нравится, — ушла от ответа Мэри. — Он галантный, умный, взрослый. Мне нравится, когда он что-то рассказывает. У него тогда лицо становится очень, ну, таким, вовлечённым?       — Звучишь так, будто бы влюбилась в него, — передразнила Дебби. — Он красивый, правда, но очень взрослый. Сколько ему? Тридцать? Совсем старик!       Холли снова засмеялась. Теперь уже вымученно и скрипуче. Не хватало ещё, чтоб Мэри вилась вокруг Генри, жаловалась на свои проблемы и рассказывала о планах поступления в Лигу Плюща. Что, если они тоже целовались? В те дни, когда Холли скучала в «Аркаде» с Майком или сидела на дополнительных занятиях по литературе.       Что, если она и сейчас не единственная для Генри?       Холли тут же нарисовала красочную картину их взаимодействия. Вот Генри забирает Мэри после уроков в другие дни, вот они ходят в кинотеатр (когда Уиллер сидит на семейных обедах), украдкой целуются, пока зал погружается в приятную глазу темноту.       Мэри бы не постеснялась сесть ему на колени, тереться о него или громко застонать, откинув голову назад. В дни их недетских игр у неё лучше других получалось исполнять роль какой-нибудь девушки лёгкого поведения. А ещё у Мэри были хорошие сиськи.       Больше, чем у других девчонок в классе.       Холли тут же представила Мэри на своём месте и разозлилась. Хотелось залепить ей пощёчину.       — Как думаешь, он женат?       Вопрос Дебби прозвучал излишне мечтательно, отчего Мэри снова покатилась со смеху. Искренне, звонко, срываясь на подобие кошачьего фырканья.       Они шутили, возвращались к темам прошлого, обсуждали сплетни, которые Холли упустила из-за размолвки, и приняли негласное решение остаться на ночь в её спальне, расстелив одеяла на полу.       Это напоминало затянувшуюся ночёвку, девичник среди недели, когда можно было позволить себе больше, чем всегда.       Холли притворялась, что ей весело в их объятиях и грустно, когда замолкала на полуслове, задумавшись о родителях и грядущих переменах, или ещё чёрт-пойми-чём, жуя пресный сэндвич.       Все мысли были заняты Генри и тем, что ей необходимо быть первой и единственной для него во всём.       Дебби уснула первой, как и всегда, стоило только погасить свет и перейти на шёпот. Она всегда засыпала с полуоткрытым ртом, буквально запиналась и замолкала, словно кто-то выкрутил громкость на минимум, отчего Мэри потешалась ещё больше.       Было уже поздно. Холли чувствовала эту свинцовую тяжесть ночи, боль от невыговоренных слов, жгущую горло, но не могла произнести и звука. Она подумала о других ночах, других девичниках, ощущая, что этот теперь уж точно последний.       Ей снова захотелось плакать. В третий раз за день, будто бы она, Холли Уиллер, глупая девчушка-ревушка, которую задеть можно одним словом.       Мэри легла рядом с ней, повернувшись на бок. Сложенные ладони под щекой, пышная для старшеклассницы грудь казалась ещё больше с этого ракурса.       — Я скучала по тебе, Уиллер.       Эти слова, очевидно, дались ей не без труда и стоили бесконечно много. Холли тяжело сглотнула и пробормотала банальное: «Я тоже», проглотив прежнюю обиду и все вопросы о Генри.       Мэри выжидательно смотрела на неё, надеясь услышать признания получше, чем пустое согласие, на которое требуется всего два слова. Одеяло вздымалось в такт её дыханию.       Холли прикрыла глаза, приказывая себе не засыпать. Нельзя-нельзя-нельзя. Мэри только этого и добивалась, чтоб после сбежать в спальню к Генри. Она лживая, все они лживые. Это попахивало паранойей, но ей было наплевать. Она не должна была заснуть первой.       Слова всё ещё жгли горло, и ровно дышать стало невыносимо. Она думала о Генри, о его руках, ласкающих её, о сухих горячих губах, испарине на лбу, запахе его кожи, разговорах, когда лицо становилось вовлечённым и прекрасным; о крике, о боли, о любви, о том, как никогда не взрослеть.       В один день не будет родителей (умрут), Майк и Нэнси уедут, выпорхнут в свою незнакомую для неё жизнь, Мэри и Дебби выйдут замуж, и останется только этот дом.       И Генри.       Холли распахнула глаза. Мэри спала и не откликалась на собственное имя.       Хорошо.       Очень-очень хорошо.