Кто-то взрослый

I think I’m gonna die in this house.       В следующий раз, когда Холли открыла глаза, за окном уже серело. Слабые солнечные лучи проникали сквозь плотную завесу свинцовых туч. Будь она дома, то следовало бы начать собираться в школу. В памяти невольно всплыло расписание уроков в четверг. Две литературы, американская история повышенной трудности, биология. Тело помнило о необходимости раннего подъёма.       Она лениво повернулась на другой бок и едва не вскрикнула от неожиданности. Генри всё ещё был здесь. Его ноги так и оставались на полу, голова была запрокинута, а губы чуть приоткрыты. Ресницы подрагивали. Приподнявшись на локте, Холли заворожённо смотрела на него, удивляясь, как он, подобный Богу, мог быть здесь, рядом с ней. Таких красивых людей просто не бывает в природе! А если и существуют, то они непременно живут далеко от Хоукинса, Индианы, и сосредоточены непременно в Калифорнии, в сердце Голливуда.       Не решаясь произнести даже шёпотом имя, она продолжала тихо любоваться, затаив дыхание, радуясь, что эта ночь прошла под его защитой. Никакие кошмары не могли стать явью, если он рядом.       Будь Холли смелее, то непременно бы позвала его, попыталась крепче прижать к себе или, напротив, прильнула бы к нему, ища покой на его груди. Но она боялась спугнуть, что её действия будут восприняты навязчивыми, особенно после ночных откровений, и Генри, ещё не пробудившийся окончательно, предпочтёт отправиться к себе или подняться вовсе. Опустившись на подушку, она подползла ближе, надеясь уткнуться лбом в его руку во сне, и, тяжело вздохнув, крепко закрыла глаза, рисуя в воображении картины следующих ночей в её жизни. Однажды он непременно ляжет рядом, обнимет своей длинной ладонью, прижмёт к себе, и она будет в безопасности. Навсегда.       Не зная, как приблизить желаемое, Холли перебирала собственные воспоминания. Магазин сладостей у единственного городского кинотеатра (до торжественного открытия «Старкорт», конечно), подгоревший попкорн, что вечность хранился в автоматах, дешёвые блески для губ и гигиенические помады на стендах у кассы универсального магазина, на которые ей удавалось развести и маму, и папу, и порой Нэнси. И везде был Генри. Он водил её в кино, организовывая каждую встречу как случайную, всегда держал дома сладости — все лакричные палочки, жевательный кислый мармелад и яркие леденцы с жевательной резинкой внутри. Она выспрашивала каждый раз новый блеск и обильно смазывала губы перед следующей случайной встречей. Генри знал всё, что она любит, слышал её желания, интересы и мечты и никогда не выставлял на посмешище.       Холли шумно выдохнула и невольно коснулась его тёплой руки. Хотелось потереться, словно бродячая кошка, дорвавшаяся до человеческого милосердия.       Сквозь дымку грёз она расслышала, как он позвал её по имени хриплым ото сна голосом и после тихо прокашлялся. Кровать скрипнула под чужим весом, шаркающая поступь шагов — Генри подошёл к окну и поправил гардины, что жалобно заскрипели на старом карнизе. Холли отчаянно хваталась за слабую тень сновидений, разрушаемую посторонними звуками, и держала глаза закрытыми. В детстве это работало. Мама могла смириться, пожалеть и разрешить пропустить первый урок.       Генри снова позвал её, и в этот раз добавил, что «уже пора вставать». Голос его звучал привычнее, бодрее. Пусть заставит её проснуться, найдёт причину сильнее, чем глупые разговоры о времени и позднем часе.       На третий раз он сдался. Уже не повторял её имя как заклятие, не бубнил, что следует умываться и спускаться к завтраку. Холли различала тихие шаги по комнате, снова скрипнул карниз, и затем что-то тяжёлое упало на неё сверху, словно на одеяло набросили ещё одно. Ткань зашелестела по пододеяльнику. Генри заботливо укрыл её покрывалом, скомканным когда-то у спинки кровати. Уродливым, лоскутным, сине-голубым с чем-то розовым — не сочетающимся со стенами и мебелью, будто принесённым сюда из другой комнаты.       Боясь быть уличенной в бодрости, не понимая, как ведут себя спящие со стороны, Холли не сдвинулась с места, убеждённая, что Генри всё ещё на неё смотрит. Пристально, отчасти недовольно, пытаясь поймать на маленькой лжи.       Удача оказалась сегодня на её стороне, и он ушёл, осторожно прикрыв за собой дверь. Холли и сама не знала, к чему развернула этот маленький спектакль. Возможно, ей было совестно смотреть в глаза мужчине, с которым она провела эту ночь в самом невинном из смыслов; ещё одну роль сыграли события накануне и разговор, двусмысленность которого всё ещё не покидала её разум. Да и умываться, провожать до дверей или накрывать на стол не хотелось, и Холли со спокойной душой, натянув плед до кончика носа, вдыхая запах залежалой ткани, уснула уже по-настоящему.

      Назойливое солнце слепило в глаза. Редкие птицы прыгали с ветки на ветку, весело щебеча прощальную песню накануне первых почти что зимних холодов. На небе ни облачка, только ветви подозрительно зелёных деревьев изредка покачивались от порывов ветра. Ночная гроза пошла на пользу, вдохнув новые силы в это место, разогнав весь мрак.       Холли лениво повернула голову в сторону окна, сбросив одеяло на пустующую половину кровати. Несмотря на поздний час, вставать не хотелось. Мысли её снова возвращались к ночному разговору с Генри и собственному туманному будущему. Под покровом сумрачных теней сама беседа казалась таинственной и такой желанной, почти необходимой. Сейчас же мысли об этом наводили первобытный ужас. Разве Холли могла раздеться при нём, постороннем взрослом, на самом деле? Это точно дурман! Куда страшнее, если он решит снять с себя одежду.       Вмиг ей вновь стало совестно от собственных размышлений. Холли хотела Генри. Физически. Это было постыдное, неподобающее желание, о котором не принято говорить, писать в дневнике (вдруг кому вздумается прочитать?) и уж тем более обсуждать с кем-либо. Странное дело — все этим занимались (хотя в причастности Майка и его друзей она очень сомневалась), но никто не проливал свет на происходящее, словно существовала некая договорённость оставить случившееся под покровом тайны.       Говорить о поцелуях было уместно — они с Мэри и Ребеккой неизменно поднимали эту тему на девичниках с конца пятого класса.       Шутили, плели браслетики дружбы, громко смеялись (мама Мэри всегда делала замечания и стучала в дверь), обменивались журналами вроде «Космополитен», зачитываясь статьями о том, «как жить с мужчиной и любить его» или «как намекнуть ему, что ты хочешь его». Советы из глянца казались абсурдными, как и описания того, что следовало бы делать в пресловутой постели. Ребекка, не знакомая с анатомическими различиями, краснела, глупо хихикала и прятала лицо в ладонях, качая головой.       Холли и Мэри вечно подтрунивали над ней, сочиняя небылицы, и снова смеялись, стоило подруге поверить в услышанную чушь.       После седьмого класса они запирались вчетвером по пятницам, пригласив в компанию и Дебби (позабыв о разногласиях в начальной школе), воровали по доллару из банки на «чёрный день», которую держали родители Мэри, и умудрялись «напиваться» дешёвым клубничным вином, найденным в запасах старшего брата Ребекки. Делали они это с осторожностью, буквально по глотку, чтобы снять напряжение тяжёлой недели. Самым постыдным из перечня оставались поцелуи. Пару раз они тренировались друг на дружке, захмелев для того, чтобы решиться на подобное и не корить себя за безрассудство.       Холли делала это с Мэри и Дебби и почти сразу отметила, как сильно пахнет изо рта обеих чипсами с луком, сэндвичами с говядиной и ростбифом. Ребекка в таких играх не участвовала, засекала время на розовых наручных часах, оповещая, что время вышло и пора поменяться. Девочки же с завистью отмечали, что Холли лучше давался французский поцелуй и она никогда не страдала обильным слюноотделением.       Тогда ей ещё нравился Джошуа, и было бы неплохо получить первый поцелуй от него, например, на «Снежном бале».       К счастью, с ним ничего не сложилось.       К счастью, ни с кем ничего не случилось, поскольку Холли планировала оставаться верной одному человеку. Годами позже она задумалась над тем, что ей никогда не удавалось быть первой. Холли не была первым ребёнком, первым проблемным ребёнком в семье Уиллеров, первой любовью, первым половым партнёром. Всегда был кто-то ещё. Нэнси, Майк, Пэтти Ньюби.       Холли шумно потянулась и лениво приподнялась, свесив ноги с кровати. Нагретый солнцем участок паркета был чуть теплее остальных досок, но холод так и гулял по полу. Наклонившись, она потерла пальцем по сколотому лаку на больших пальцах. Если ковырять, то будет ещё хуже. Допустим, Генри не заметит. Или можно ходить всё время в коротких носочках.       Тяжёлым шаркающим шагом она подошла к зеркалу. Собственное отражение казалось ей хуже день ото дня. Холли потёрла ещё по-детски пухлые щёки, посмотрела на густые плохо оформленные брови, которые мама рекомендовала выщипывать чаще. Не соблазнительно. Ничуть. Она приоткрыла губы, имитируя чёрт-пойми-что. Всё ещё плохо.       Ей больше подходило широко улыбаться, обнажая крупные, поразительно белые зубы, но так долго не походишь — прослывёшь сумасбродной.       Холли потёрла обнажённые предплечья. Ключицы ещё ничего, но грудь — одно название. Она ребячески оттянула ворот ночной сорочки, убеждаясь, что за ночь чуда не случилось. А вот с ногами повезло больше. Отпустив воротник, Холли высоко задрала длинный подол до края хлопковых трусов. Худые, но довольно крепкие, как у девчонок-черлидерш, ноги ей нравились, но вот бёдрами не похвастаться.       Короче говоря, вся в мамочку — ни груди, ни задницы.       Раздосадовано одёрнув тонкую ткань вниз, Холли натянуто улыбнулась своему отражению. Предстояло выбрать что-то соответствующее перед приходом одноклассников, с которыми видеться, конечно же, не хотелось. Она подумала о Мэри и её огромных квадратных очках, которые та носила с седьмого класса, и о Дереке с вечно потными ладонями.       На их фоне — вчерашних жертв пубертата — Холли обязана была выглядеть взрослой.       Не тратя время на переодевание, она вышла в холл, ёжась от прохлады. Где-то были открыты окна, впуская в дом горьковатый осенний воздух. Ребячески свесившись вниз головой у лестницы, Холли глянула на пугающе тикающие часы. Стрелки показывали почти одиннадцать. Световой день в самом разгаре, и следовало бы относиться ко времени с умом.       По её личным предположениям, Генри уходил каждое утро в районе девяти-десяти утра, но в выходные был предоставлен самому себе, разбирая то нескончаемые залежи на чердаке, то читая на крыльце, лениво покачиваясь в кресле-качалке. Дел у него было много.       Громко топоча, Холли сбежала вниз и непроизвольно заглянула в пустую гостиную. Солнечный свет струился сквозь тонкую желтоватую тюль, остро подчеркивая мелкие частички пыли, кружащиеся в воздухе.       Не задерживаясь, она развернулась на пятках в сторону столовой и тихо вскрикнула. Генри неторопливо читал свежую газету, сложенную для удобства посередине. Сидел он непривычно вполоборота, закинув ногу на ногу. Пиджак болтался на спинке стула, очки сдвинуты на кончик носа, а пальцы чуть подрагивали.       На столе покоилась стопка французских тостов, политых мёдом, в отдельной тарелке таяло нарезанное идеальными кубиками сливочное масло.       Переступив с ноги на ногу, будто пятясь назад в жалком отступлении, она натянуто и несколько виновато улыбнулась.       — Я уже и не верил, что ты присоединишься ко мне, соня.       Холли продолжила улыбаться, подбирая фразу в своё оправдание. Почему она не поднялась сразу? Почему притворялась спящей, когда слышала его голос? Почему не переоделась к столу, а потратила это время на любование собой и тщеславие?       — Садись, — не дожидаясь ответа, он с шумом сложил газету пополам и кивнул на соседний стул. — Я накрою на стол.       — Я и сама могу, — вмешалась Холли, не двигаясь. Почему-то ей не хотелось обходить Генри со спины, а если идти через весь стол, то было как-то совсем уж неуважительно. — Не переживай.       — Я не переживаю, — Генри, в один момент приподнявшийся со своего места, опустился назад. — Не хочу стеснять тебя в передвижениях.       Холли не знала, что следует ответить на подобную реплику, и вмиг ощутила себя виноватой с удвоенной силой, словно своим невежеством и неумением принимать заботу от постороннего человека оскорбляла хозяина дома.       Не найдя подходящих слов, она как можно незаметнее сжала ладони в кулаки, напрягла плечи и быстрым шагом обошла стул за его спиной, покорно садясь на предназначенное место.       — Я думаю, мне хватит и тостов, — в подтверждение своих слов Холли взяла идеальный квадрат белого хлеба и впилась в него зубами. Крошки разлетелись по гладкой поверхности стола. Она тут же прикрыла рот рукой и глупо улыбнулась. — Прости. Я всё уберу.       — Будь моим гостем, — Генри заметно расслабился и сложил руки на коленях. — Сок? На кухне ещё остались шоколадные оладьи и немного ежевики.       — Где ты научился готовить? — невпопад спросила она, медленно пережёвывая хлеб. — Так много и вкусно.       Он беззлобно усмехнулся и пожал плечами.       — Не считаю это подвигом. В вашей семье не принято одеваться к завтраку?       Холли невольно опустила взгляд на свою ночную сорочку. Ей тут же захотелось согнуть ногу в колене, опустить на край стула и скрыть свою почти что наготу. Мама бы умерла со стыда, узнав, что Холли так выряжается в гостях.       — Я не с укором, — тут же добавил Генри. — Мне нравится, как ты выглядишь, не переживай.       — Я не переживаю, — парировала Холли, но волосы поспешила накинуть на плечо, скрывая слабые, но узнаваемые очертания груди. — Мы обычно одеваемся, но по выходным можно и не торопиться. Ну и на Рождество мы никогда не переодеваемся из пижам, если не ждём гостей в этот день.       — Вот как, — уже заинтересованней кивнул Генри и вернул локти на стол, сложив руки друг на друга, словно послушный ученик на уроке.       — А твоя семья?       — А что с ней?       — Ну, вы всегда завтракаете в костюмах?       Он тихо засмеялся, отрицательно покачав головой.       — Нет. Но когда-то мы старались соблюдать традиции.       Холли продолжила жевать. Что ещё тут скажешь? Семья Уиллеров считалась зажиточной по меркам большинства, но их дом на Мэйпл-стрит был несравним с особняком Генри. Очевидно, его родители были кем-то из нуворишей, но судить сложно и неуважительно.       — Мы вообще редко наряжаемся, — обронила Холли, и прозвучало это грустно.       — Причина?       — Отец против капитализма, — уклончиво ответила она. Холли не совсем понимала смысл этого высказывания, как и многих других, которые мог озвучить родитель во время монолога с телевизором.       — Полагаю, что он рад итогам выборов восемьдесят первого года, — предположил Генри и чуть подался вперёд. Этот разговор его заинтересовал, как и любого мужчину, имевшего своё единственно верное мнение о политической ситуации в стране.       — Ещё бы!       Холли согласилась, но не была уверена, что отец вообще мог испытывать какие-то глубокие чувства, как радость или скорбь. Он всегда оставался невозмутимым и позволял себе яркую словесную окраску в моменты одиночества.       — Я думаю, что мы бы поладили с твоим отцом, — вынес вердикт Генри и покачал головой, будто бы соглашался с самим собой. — Мой, как ты уже поняла, разделял несколько другую точку зрения, — он потупил взгляд в сторону, словно что-то из воспоминаний вырвало его из момента «здесь и сейчас». — Этот слоган крупных корпораций и вечная гонка за чем-то иллюзорным. И так каждый день! Секунды, минуты, часы, дни, недели! Что там! Месяцы, годы и десятилетия, а для чего? Проснись, ешь, работай, спи. Проснись, ешь, работай, спи. Проснись, ешь…       Генри повторял эту фразу как заведённый, и с каждым разом его голос звучал жёстче, пока не перешёл на неизвестный для неё вскрик, за которым последовал удар ладонью по столу, заставивший Холли вздрогнуть на месте. Она ещё никогда не видела его разъярённым, особенно собственными мыслями, которые и вывели из хрупкого душевного равновесия такого спокойного человека, как Генри. Перестав жевать, Холли замерла на месте, боясь пошевелиться.       — Извини, — пробормотал Генри и подрагивающими руками снял очки, потирая глаза. — Извини мою вспыльчивость, милая Холли.       Уиллер с опаской кивнула, поздно сообразив, что он не может разглядеть её согласия, и с трудом выдавила из себя банальное: «Пустяки». Ей впервые пришлось сталкиваться с подобным, и она попросту не знала, что говорить в таких ситуациях. Никто не выходил из себя так уж явно, бросаясь посудой, приборами или ударяя о стол. Ссоры родителей не в счёт.       Генри шумно вздохнул, с силой потёр глаза и наконец надел очки. Будто бы ничего и не произошло.       — Я стараюсь не говорить на подобные темы, — уже привычным голосом продолжил он и робко улыбнулся уголком рта, глядя ей в глаза. — Это довольно сложные темы для дискуссии и явно не для юной девушки.       — Думаешь, что я не могу поддержать разговор? — с толикой обиды в голосе уточнила Холли, позабыв о недавнем приливе страха. Вечное ощущение, что её списывали со счетов как младшую, кольнуло изнутри. По правде говоря, она не могла ничего возразить или привести убедительный аргумент, будучи далёкой от всего скучного, по её мнению. — Или считаешь меня глупой?       — Я считаю, что мы могли бы это обсудить не за завтраком, а в другом месте. В моей семье повелось, что мы не говорим о серьёзных вещах за столом. Конечно, если ты возражаешь, я с удовольствием поддержу любую тему.       — Ты разве не опаздываешь?       Она хотела спросить не это. Совсем. Это должно было прозвучать актом заботы во время столь позднего завтрака, а получилось невежливо. Холли прикрыла глаза, смущаясь от собственной глупости и неумения поддерживать светскую беседу.       — Уже прогоняешь? — не без улыбки (уже широкой и почти располагающей) уточнил Генри и невольно засмеялся. — Не извиняйся, я догадался, что ты имела в виду.       Поджав губы, Холли потянулась к стакану с апельсиновым соком и сделала небольшой глоток. Лучше бы она только молча жевала! Ей не хотелось показаться ещё большей грубиянкой, лишённой последних правил приличия, но и никаких уместных вопросов не вертелось на языке.       — Давай-ка я всё-таки принесу тебе ещё что-нибудь, — будто страдая от того же невидимого давления, Генри спешно поднялся со своего места, не дожидаясь ответа, и уверенным шагом пересек столовую и скрылся на кухне.       Холли невольно задержала взгляд на его идеально прямой спине и тут же повела лопатками, расправляя сутулые плечи. Мысли о чужом совершенстве были столь же непозволительными, как и заданные ранее вопросы, но, оставшись на мгновение в одиночестве, Уиллер позволила себе вновь восхититься хозяином дома. Несмотря на ночь, проведённую в весьма неудобной позе, он сохранял привычную бодрость духа, накрывал на стол и ничуть не выдавал усталости. Родной отец на его месте бубнил бы себе под нос недовольства, ругательства и причитал о больной спине или длинном световом дне. Холли покосилась на пустой стул главы дома. Что, если после чудесного спасения одноклассников (или кого он там собирался привести этим вечером) Генри нарушит правила и заселит сюда всю семью Уиллер? Нэнси бы не согласилась на подачки, но родители и Майк…       Как ей вести себя с Генри в присутствии семьи? К кому обращаться как к старшему в доме? Разве она сможет сделать выбор в пользу отца, зная, что не задумываясь ни на минуту отказалась бы от всего ради Генри?       — Не хмурься, — едва не вздрогнув, Холли криво улыбнулась, опуская глаза на хрустальную пиалу с ежевикой. Генри поставил перед собой тарелку с пышными шоколадными оладьями и вновь опустился на стул. - Тебя что-то беспокоит?       — Подумала о родителях, — без утайки призналась Холли и как можно беспечнее закинула в рот две ягоды ежевики.       — Сильно скучаешь по ним?       — Не знаю. Я скорее тоскую по тем временам, когда в Хоукинсе было безопасно.       — Мне знакомо это чувство. Я тоже нет-нет, да возвращаюсь мысленно на десять-пятнадцать лет назад и ищу ответы на давние вопросы.       Холли покачала головой. За всё время их общения она так и не спросила, сколько же ему лет на самом деле, предпочитая довольствоваться собственными расчётами. Больше двадцати пяти, но меньше сорока — диапазон значительный.       Ей незачем вспоминать, что было так давно, и она снова потянулась к ежевике, но теперь откусила только половину, растягивая вкус.       — Что было пятнадцать лет назад?       Она спросила и тут же пожалела, не желая отвечать на соответствующий вопрос, сколько ей было лет тогда.       — Много чего, — уклончиво ответил Генри и хмыкнул. — Это совсем давняя история для некоторых, да? Я тогда жил в Хоукинской лаборатории. Ничего особенного.       Холли кивнула и восприняла это как очередной фразеологизм. Отец тоже «живёт» на работе, в особенности когда к ним приезжали дальние родственники.       — Ты рад, что лаборатория закрылась? — она не могла припомнить, что было не так с этим местом, но скандал был страшный.       — В некотором роде. К сожалению, только в сказках злодеи получают по заслугам.       Холли вновь согласилась со столь спорным высказыванием, которое показалось совсем детским. Намеренно ли Генри смягчал свою речь или это выходило случайно, она не знала.       — Попробуй ещё оладьи.       — Сегодня вечером мы уже не будем вдвоём?       Они произнесли эти две простые фразы почти в один голос, что заставило невольно прыснуть. Холли без лишних возражений потянулась за оладьями, хотя можно было просто попросить подвинуть тарелку ближе.       — Да, сегодня вечером ты встретишься со своими одноклассниками. Весь список не оглашу, сам ещё с ним не знаком.       Холли заметно помрачнела. Как же не хотелось никого видеть! Она откусила кусочек сладкого теста и вернула назад на тарелку. Хотелось вытереть липкие пальцы об эту уродливую ночную рубашку или ребячески облизнуть, лишь бы не ходить в сторону кухни и назад. Не нужно лишний раз акцентировать, в чём она спустилась к столу.       — Не нравятся? — Генри кивнул на её тарелку.       — А? Нет-нет, всё хорошо, — заверила Холли. — Дело в одноклассниках.       — Мы, кажется, обсуждали это. Тебе не о чем беспокоиться.       Конечно, не о чем. Всего-то подробности её жизни, самое сокровенное и ценное, станет достоянием общественности. Мэри сможет с лёгкостью сложить два плюс два и поймёт, кто был таинственным «Мистер Кто-то-там», ставшим одной из главных причин для ссоры. Мэри непременно поделится наблюдением с Дебби, и они вдвоём будут перемывать косточки Холли, вытряхивая нижнее бельё.       И самым главным вопросом будет — спят ли они друг с другом. Будучи более осведомлённой во взрослых темах, Холли непременно задала бы этот каверзный, гадкий вопрос, наслаждаясь, как покраснеет собеседник.       — Да, конечно, — чуть поникшим голосом отозвалась Холли. — Мне нужно подготовить комнаты или убраться?       — Только если тебе очень хочется. Не утруждай себя.       — Мне не сложно.       — Только не забудь потом переодеться.       Она недовольно цокнула и закатила глаза. Снова Генри говорил с ней как с хорошенькой, но недалёкой дурочкой.       — Ну, не хмурься, — заискивающим голосом отозвался Генри. — Пойдём, проводишь меня.       Ножки стула неприятно скрипнули по начищенному паркету. Одёргивая ночную сорочку ниже, прикрывая острые ключицы спутанными волосами, Холли поплелась следом. Порученная ей роль должна была обрадовать, напомнить, что она практически хозяйка, не последняя женщина.       Мать всегда провожала отца до порога, переспрашивая, всё ли он взял с собой, подставляя щеку для поцелуя. Перехватив с комода шляпу, Холли покрутила её в руках, точно тарелку для фрисби. Генри косо поглядывал на её мученический вид, поправляя запонки на манжетах.       Застегнув пуговицы на пиджаке, он одёрнул рукава и сделал шаг ближе к Холли. Она растерянно протянула ему шляпу и поджала пальцы ног, надеясь, что этот маленький жест укроется от его глаз.       Генри пристально смотрел на неё сверху вниз, будто раздумывая, стоит ли сказать что-то ещё. Не зная, куда спрятаться от столь ярого внимания, Холли потупила взгляд на проглядывающий край жилета и красный галстук.       — У тебя крошки на лице, — ровным голосом констатировал он. — Убери.       Холли, не поднимая глаз, послушно потёрла лицо тыльной стороной ладони.       — Не всё.       Генри осторожно коснулся большим пальцем её щеки. Чуть медленнее, чем следовало, и она едва сдержалась, чтобы не потереться о его тёплую руку.       Робко подняв на него глаза, Холли учащённо заморгала и осторожно спросила:       — Всё?       Генри чуть склонился ниже, ловко сместил пальцы с щеки на острый подбородок, нежно погладив и явно наслаждаясь её смущением, упиваясь невинностью этих реакций. Столь простое движение не позволяло опустить голову и отстраниться назад.       Холли замерла. Сердце колотилось, кровь стучала в висках. Она чувствовала его дыхание — ровное, спокойное, с настойчивым запахом горького кофе, выпитого на завтрак. Не решаясь позвать его по имени, задать новый глупый вопрос, она с вызовом посмотрела на него, чуть изогнув бровь.       Он медленно подался вперёд, и его лицо стало ближе — бледное, с довольно глубокими продольными морщинами на лбу и гладкими щеками. Стоило ли закрыть глаза? Закроет ли он сам? Холли мысленно обращалась к воспоминаниям о поцелуях с Мэри, и на ум приходил глупый смех, слюни и жуткий запах изо рта. Подрагивающие пальцы продолжали сжимать фетровую шляпу.       Генри коснулся её губ.       Самую малость, краем, будто пробовал на вкус. Она замерла, не дыша, не в силах пошевелиться в страхе ошибиться и всё испортить. Его губы были прохладными, мягкими, чуть шершавыми.       — Не бойся.       Он поцеловал её снова — глубже. Пальцы соскользнули с подбородка, коснулись прохладной шеи и переместились на затылок, путаясь в густых волосах. Холли медлила, вспоминая всё, чему училась с девочками и на них же, и неумело ответила. Стоило ли открыть глаза? Стоило ли увидеть его лицо так близко?       Десятки мыслей жужжали роем пчёл, мешая сосредоточиться на ощущениях.       Словно слыша её мысли, Генри углубил поцелуй.       Свободная рука легла на талию, притягивая ближе, оставляя единственной преградой головной убор, в который Холли вцепилась как в щит. Теряясь от прикосновений, жадных касаний, сжимающих тонкую ткань сорочки, она нерешительно освободила одну руку и протянула к его щеке. Гладкая, пахнущая одеколоном. Стоило ли погладить по лицу или зарыться пальцами в уложенные волосы? Ведомая порывом, Холли привстала на носочки, стараясь углубить поцелуй больше, теряясь от прикосновений. Ей хотелось прильнуть сильнее, подставить шею под поцелуи, о которых так красочно писали в женских романах.       Что могло бы быть после? Он бы принялся раздеваться? Расшнуровал бы невидимую шнуровку на ночной сорочке? Задрал бы ткань до самых бёдер? Коснулся бы того, что скрывало нижнее бельё?       Что вообще следует делать, когда тебя так целуют? Просто отвечать и не задаваться лишними вопросами, доверяя инстинктам?       — Тш, — он прервался и в последний раз коснулся губами её губ, неловко, почти смазано. — Я сейчас, в самом деле, опоздаю.       Тяжело дыша, Холли недовольно выпятила нижнюю губу.       — Только не делай так при других.       Она пробормотала эти слова под нос, не поднимая головы, и протянула шляпу, желая скорее обхватить себя руками. Холли не могла объяснить причину своего столь явного недовольства и почему первая эйфория испарилась вместе с глуповатой улыбкой на губах.       — Как именно?       — Так, как сделал сейчас.       Генри хмыкнул. Игнорируя существование жутких часов в пяти шагах от входной двери, он деловито достал часы на цепочке, посмотрел на время и недовольно покачал головой.       — Не скучай, — Генри не больно щёлкнул её по носу, заставив поморщиться от ребячества. — И не балуйся.       — Я не маленькая девочка, чтобы баловаться.       — Баловаться можно и под одеялом, будучи взрослой.       Вспыхнув, Холли шумно втянула воздух и смущённо прикрыла глаза. Чёрт подери, он всегда всё знает.       — Ты очаровательна, когда смущаешься, — еле слышно пробормотал Генри и наклонился снова, оставляя невесомый поцелуй на губах. — Никогда не взрослей.       Последние слова так и повисли в воздухе, когда Генри развернулся на пятках и вышел на крыльцо, залитое солнечным светом.       Холли выскользнула следом за ним, но не переступила через порог, ёжась от ноябрьского воздуха. Соседей в округе не было, и смущаться не было причин.       — Мы продолжим вечером? — едва ли не вслед выкрикнула она, вцепившись руками в прохладную ручку входной двери.       — Обязательно, — не оборачиваясь, бросил Генри через плечо и недовольно заметил: — Замёрзнешь.       Холли не двинулась с места, смотря, как его фигура становится всё меньше и меньше, пока совсем не скрылась за поворотом.       Вдали не было слышно рева двигателей автомобиля, не различался шум покрышек или соседских пересудов.       Впервые за прошедшие дни ей стало страшно в этом огромном доме, гнетущем своей пустотой и одиночеством.       Вернувшись в тёплый холл, она прислонилась спиной к двери, аккурат к яркому витражу, сквозь который пробивались настойчивые солнечные лучи, и неожиданно для самой себя заплакала.

I was thinking, "What is this place?"

Я думал: "Что это за место?" I thought it would be perfect

Я думал, оно будет идеальным. I thought

Я думал "I want it to be perfect" "Я хочу, чтобы оно стало идеальным!" Please

Прошу Let it be perfect.

Пусть оно станет идеальным!