Крылья

Дэвид проснулся ещё до будильника, ровно в шесть утра, и сам этому удивился. Его мозг привык жить по калифорнийскому времени, которое отставало от Энн-Арбора на три часа. Раньше ложиться спать, раньше вставать. Первые недели Дэвид дурел от дикого джет-лага, который, наконец-то, его отпустил. А, может, всё дело было в Джереми. Рядом с ним всегда хорошо спалось. Ещё когда они были детьми, оставались одни и прятались ночью под одеялом от грозы, вцепившись друг в друга, чтобы было не страшно. Потом показывать страх стало позорно, и они, храбрясь, травили всякие глупые истории, по большей части подсмотренные из кино, но переделанные на свой лад. Любой намёк на плагиат, естественно, яростно отрицался. Потом... Дэвид посмотрел на спящего без задних ног Джереми, вернее на ту его половину лица, что не была утоплена в подушке, и улыбнулся. Что ж. Потом они подросли и начали заниматься кое-чем поинтереснее. Некоторое время он просто лежал и любовался, как Джереми пускает слюни на белую наволочку, лениво размышляя, не разбудить ли его, чтобы этим самым интересным заняться. Он задолжал со вчера. Но потом решил всё же его не трогать: Джереми бывал смелым вечером, а по утрам превращался в капризного ребёнка. Невесомо поцеловав его в висок, Дэвид выскользнул из постели. Бег, душ, кофе. Ритуалы, на которых держалась его жизнь. Дэвид старался никогда их не нарушать, хотя признавал, что в этом было нечто маниакальное. Но иллюзия контроля выглядела предпочтительнее тревожности, а дисциплина позволяла поддерживать должный уровень порядка в плотно окружавшем его хаосе. Порядок... Это слово одновременно успокаивало и оставляло внутри кровоточащие ссадины. Такие же, как "опять". Эти два понятия шли по его жизни рука об руку. В шкафу обнаружился небольшой запас чистой одежды, заботливо присланной из Лос-Анжелеса. Дэвид натянул шорты, быстро проверил телефон, зашёл в чат. Его "Закончили" так и повисло в воздухе, непрочитанное. Из груди вырвался длинный вздох, отозвался слабой вспышкой боли во вчерашнем синяке. Дэвид почти её не заметил. Он смотрел на погасший экран и думал, что молчание было хорошим признаком. Если бы что-то случилось, за ним бы уже прислали. Видимо, родители просто, как всегда, забыли, какой сегодня день. Для них это было в порядке вещей. Дэвид привык к этому. Ему нравилось видеть, как они любят друг друга. Это казалось вознаграждением за годы страданий. Мама этого заслуживала. А он... Он уже на двадцать минут отставал от графика. Дэвид воткнул наушники и вышел через кухню на задний двор. Никакого привычного бассейна, только сад в старом духе и густая, высокая, аккуратно подстриженная изгородь. Не сразу поймёшь, что в ней есть калитка. Она вела на лесную тропу. Это была частная территория. Земля Милтонов. Дэвид побежал под ритмичный бит Imagine Dragons. После матча тело двигалось неохотно. Требовалось время, чтобы мышцы и суставы вспомнили свою работу. Бежать было здорово. Преодолевать лень, тяжесть, дискомфорт в забитом теле. Ничего лучше не прочищало голову от лишних мыслей, а сердце от ненужных беспокойств. Пока Дэвид бежал, он был занят чем-то полезным. У него была цель, и он двигался к ней. Даже если эта цель на сегодня - забыться. Ему хорошо удалось это сделать. Деревья обступали его, сливаясь в смутную пятнистую полосу. Под ногами мелькали переплетения корней. Он сосредоточился на них, а не на мыслях о родителях, о Джереми, который через пару часов снова уедет, и они не увидятся до октября. О мудаках-сокомандниках. О том, что его выбор мог быть ошибкой, и всё окажется зря. Дэвид просто бежал до тех пор, пока в лесу не стало душно, пока лёгкие не загорелись. Пока не сел аккумулятор в наушниках, которые он с вечера забыл зарядить. Последнее вызвало резкий сбой дыхания, когда музыка вдруг замолкла, и закономерную вспышку недовольства собой. Но, ладно. Один раз можно. У него была уважительная причина: Джереми. В груди сразу стало тепло. Дэвид понял, что улыбается. Настроение, наконец, поползло вверх. Он остановился перевести дух и подумал: надо возвращаться. Джереми ждал его дома. Этим ни в коем случае не следовало пренебрегать. Интересно, он уже проснулся, или есть шанс прокрасться после душа в спальню и обнять его, тёплого, заставить завизжать от холодных капель, сорвавшихся с волос на разогретую за ночь кожу? Страшный неженка. И визжит, как девчонка. Но Дэвид в жизни ему об этом не скажет. Обратно он бежал уже более вдумчиво. Сквозь раскидистые кроны светило солнце. Чуждо. Непривычно. Ни тебе пальм, ни выжженой до состояния сена травы. Небо какое-то другое. И пахло влагой, землёй и чем-то горьким, зелёным. Совсем другой мир, в котором теперь предстоит жить. Без наушников Дэвид слышал все звуки леса: пение птиц, шум ветра, журчание ручья. Захотелось пить. Как назло, бутылка осталась в кампусе. Слишком торопился вчера к Джереми. "Слишком торопился убраться оттуда", - исправил мрачный голосок. Дэвид облизал сухие соленые губы и заставил себя прибавить шаг. Так, что у калитки ему пришлось постоять, согнувшись, просто чтобы вспомнить, как нормально дышать. Зато голова снова стала чистой. *** Джереми проснулся словно от толчка, - и от холода. Дёрнулся и распахнул глаза. Протянул руку, провёл ладонью по смятой простыне, которая ещё хранила остатки тепла. Нахмурился. Он ненавидел это склизкое ощущение в груди, которое возникало всякий раз, когда он просыпался один. Вот уже шесть лет как. Запоздало Джереми понял, что его разбудил щелчок закрывшейся двери. Приподнялся, проинспектировал сонным взглядом комнату. Убедился, что одежда Дэвида валяется тем, где её бросили. Успокоился, рухнул обратно на постель и наконец немного мечтательно улыбнулся, вспоминая, чем закончился вчерашний вечер. Подосадовал на Дэвида за его дурацкую привычку бегать по утрам. Трудно что ли было хотя бы ради исключения задержаться сегодня в кровати подольше? Проснуться вместе и обмениваться ленивыми поцелуями до тех пор, пока страсть не возьмёт своё. И тогда... Джереми вздохнул и коснулся себя под одеялом. В отличие от Дэвида он любил секс, заводился легко и быстро. Ему надо было часто и много. Дэвид не спорил, уважал его потребности, не сопротивлялся, когда Джереми нападал на него голодным волком. Доставляло особое удовольствие его дразнить, выводить из себя, прилагать усилия, чтобы он тоже вспыхнул, как сухой порох. Вчера он уже был заведён, когда они добрались до койки. Как бы Дэвид ни притворялся, ни строил из себя Бэтмэна, Джереми было достаточно прикоснуться, чтобы понять: он в глубоком душевном раздрае. Наверное стоило спросить, что случилось, но Джереми устал натыкаться на вечное, очень доброжелательное, но совершенно непробиваемое "Всё в порядке". Дебилы-сокомандники - понятно. Как бы Джереми ни психовал, знал, что такое Дэвида точно не смогло бы пошатнуть. Значит проблемы дома. На миг он крепко зажмурился и задержал дыхание от полоснувшей в груди саднящей боли. Утренняя нега слетела, точно её и не было, от мгновенно ударивших воспоминаний. О женщине с длинными, растрепанными светлыми волосами, которая издавала жуткие, нечеловеческие крики и крушила всё, что попадается под руку в пароксизме наркотической ломки. И от её рук с длинными ногтями его самого отделяла лишь хлипкая дверь и тьма пространства под кроватью. А Дэвид был где-то там, и его голос звучал всё громче и отчаяннее... Джереми ненавидел его мать. Глубоко, страшно, до сжатых кулаков и спазмов в глотке. Ещё больше ненавидел, что Дэвид носился с ней, как одержимый. Что любил её. Что она всё ещё могла причинить ему боль, пусть не физическую, но это было даже страшнее. Синяки и ссадины Джереми, пусть с боем, но мог помочь залечить. В душу его не пускали дальше дежурной улыбки. Потому что Дэвид знал о его страхе и ненависти. Знал, что Джереми никогда его не поймёт. Он и свою-то мать не то чтобы любил, а она была в разы лучше. Хотя бы не била и не употребляла наркотики. И умерла, бросив его одного. На Дэвида. И, кажется, Дэвид до сих пор считал его ребёнком, нуждающимся в опеке. Это бесило, злило, и Джереми не знал, как доказать ему обратное. Разве что надрать ему задницу в Кубке и показать, что может жить без него. Лютый самообман, конечно. Он уже выигрывал, и прошлогодний кубок до сих пор отзывался горечью в подреберье. Джереми его получил только потому что у Дэвида была травма. Из-за него. Той мартовской ночью в Нью-Йорке, когда должен был начаться плей-офф. Но Дэвид ему ничего не сказал. Не кричал, ни обвинял. А просто пожал в мае руку и обнял, будто так и должно было быть. Будто это было так естественно - подарить ему победу. Джереми откинулся головой на подушку и закусил губу. Ему было так мучительно стыдно. Он не знал, как это чувство избыть, как перестать чувствовать себя виноватым. Как переломить упрямство Дэвида и заставить его прекратить жертвовать собой. Ради матери, ради него, ради команды, которая не оценит. Они ведь были уже не дети, но Джереми по-прежнему его любил той глубокой, болезненной любовью, которая случается только раз в жизни. А Дэвид... Они были вместе с рождения, но он знал, кем является для Дэвида. Охраняемый объект. Джереми зло перевернулся на живот. Его взгляд наткнулся на бутылку смазки, припасенную с вечера на тумбочке. Он схватил её. Если в чем у него и была уверенность, так это в том, что Дэвид держит свои обещания. А ещё - ему срочно нужно было отвлечься от мрачных мыслей, от боли в груди, от жгучей досады и чувства вины. Он отщелкнул крышку, выдавил немного на пальцы и завёл руку за спину. Вот так, да. Так было гораздо лучше. *** Джереми не спал. Встретил Дэвида в дверях кухни в одних трусах с кружкой кофе в руках. Ладный, загорелый и взъерошенный. В каштановых волосах медной вспышкой запутался солнечный луч. Дэвид замер на секунду, увидев его. Замерло и его сердце прежде, чем заколотиться где-то в горле. В груди теплом разлилось удовольствие. Джереми ему улыбнулся, и он улыбнулся в ответ. Подошёл поцеловаться, как привязанный, стараясь не касаться своим грязным, потным телом, но Джереми поставил кружку на столешницу, закинул руки ему на шею и прижался сам, чтобы поцеловаться нормально. - Я воняю, - сообщил Дэвид, когда их губы разомкнулись. В зелёных глазах Джереми вспыхнул лукавый огонёк. - Обожаю тебя задыхающимся и потным, - игриво произнес он, поглаживая большими пальцами его шею. Дэвид поморщился: щекотно. Ответил: - Я в душ. Джереми молча последовал за ним, словно иного и не предполагалось. Принялся отлаживать воду, пока Дэвид избавлялся от мерзкой, липкой, пропотевшей одежды. Вода, как всегда, чуть холоднее кипятка. Иная не воспринималась. - Лава подана, извращенец, - шутливо буркнул Джереми и жестом пригласил его в кабинку. Дэвид с умилением и нарастающей нуждой наблюдал за ним. Его потянуло со страшной силой: прикоснуться, поцеловать, обнять, насытиться теплом. Не столько зов плоти, сколько неистребимая внутренняя потребность в близости с ним. Дэвид сократил расстояние до микрона, решительным жестом стянул с Джереми трусы и буквально втащил в кабинку под шумный, удивлённый, полный желания вздох. Горячая вода обрушилась на плечи, сбивая дыхание, разгоняя кровь, напитывая кости болезненным теплом. Поцелуй получился дикий, страстный, полный голода, напора и зубов. - Вот спасибо, капитан Заботушка, - горячо и язвительно произнёс Дэвид в губы, вжимая ошеломленного, потерянного Джереми спиной в холодную мраморную стенку, стискивая его в объятиях, прижимаясь, наконец, каждой клеточкой. - Вау, детка, - в зелёных глазах застыло потрясение пополам с похотью. - Ты сегодня в ударе. - Взгляд вниз. - Хорошая пробежка? - Хороший ты. - Новый поцелуй, полнее и слаще. Ладони скользнули на бёдра, пальцы вжались в мягкую плоть до глубоких лунок, до синяков. - Хочу отдать долг, пока ты не уехал. - Да, пожалуйста, - пробормотал Джереми, пьяным, заплетающимся от возбуждения языком. Он уже поплыл. Беспрекословно позволил развернуть себя лицом к стенке и сам приглашающе выставил задницу. Дэвид прижал его одной рукой сзади за шею, а другой задумчиво погладил округлые половинки, размышляя, стоит ли ему встать на колени и воспользоваться языком. - Давай, пожалуйста, - нетерпеливо попросил Джереми, косясь на него через плечо, и прогнулся сильнее, открывая вид на свою блестящую дырку. Дыхание сбилось. Дэвид застыл, жадно глядя на судорожно сжимаюшееся колечко мышц. Собственное возбуждение отошло на второй план перед этим бесстыдным зрелищем. Он завороженно погладил на пробу. Палец легко скользнул внутрь. По спине Джереми прошла крупная дрожь. - Да, детка! Вот так, пожалуйста, - проскулил он жалобно, хнычуще, продолжая жадно вилять задом в попытках получить больше, сильнее, быстрее. Дэвид сжал ладонь у него на шее, приблизил губы к уху: - Потерпи. В этом было нечто упоительное. Трогать его, доводить до исступления, до слез, до истерики. Контролировать. Дэвиду сейчас вернуть контроль, ощутить, как разливается внутри его пьянящая сила, было жизненно необходимо. В голове стало жарко и холодно одновременно. По жилам потекла холодная кровь, но огненный шар спрятался в глубине живота ярким, сконцентрированным комом. Джереми хныкал и извивался на его пальцах. Дэвид переместил ладонь с шеи на его плечо и принялся выцеловывать за ухом, вдоль бешено частящей сонной артерии вниз и сзади, до линии роста волос. - Боже-боже-боже-боже... - бормотал тот без остановки. А когда ему в шею вонзились зубы, высоко и громко взвизгнул. Явно долго играл с собой и был уже заведён до предела. - В чем дело, Джеремайя? - любезно поинтересовался Дэвид, посмеиваясь, кайфуя с его совершенно разбитого вида. - Ты-ы!.. - заполошно выдохнул тот, подчиняясь ритмичному движению пальцев. Дырка, до того тугая, недостаточно растянутая для крупного члена, стала мягкой, податливой. Даже не пришлось его лизать. Если он сейчас опустится на колени, Джереми кончит. Он отложит это до следующего раза. Дэвид прикусил нежное место под ухом, оставив яркий след, и снова взялся за загривок. Нагнул Джереми, раздвинул ягодицы. Сплюнул. Не то чтобы это очень помогло - сверху продолжало лить. Что ж. Кому-то придётся ерзать в автобусе. Он медленно вошёл. Джереми разразился умопомрачительным голодным стоном. Всё внутри у него затрепетало и судорожно сжалось. Дэвид сам задохнулся, наконец, его пробило до самой сути, прямо в мозг. Оперся рукой в стену над плечом Джереми, взял его покрепче за плечо и задвигался. Жёстко, быстро. Как Джереми от него ждал. Как хотел сам. Из звуков остался лишь шум воды и клокочущее, заполошное дыхание в сжатой предоргазменным спазмом глотке. Сладкая тяжесть спустилась в яйца. Дэвид поцеловал Джереми в шею, на этот раз нежно, и тот вдруг кончил с вымученным, обречённым хрипом. Дэвид уткнулся лбом ему в спину, двигаясь ещё быстрее и жёстче в тугом, трепещущеем, влажном жаре, догоняя свой оргазм. Джереми крупно затрясся и заныл. Горячие, пронизывающие насквозь волны наслаждения терзали его, но постепенно схлынули, оставив уработанное, нежное, сверчувствительное, болезненное и всё равно отчаянно приятное на выдохе. Джереми закусил запястье. Дэвид знал, что он сейчас кончит второй раз, охваченный острой, болезненной сладостью посторгазмеенной пытки. Ещё несколько глубоких толчков, и тугой узел развязался. Прошибло насквозь. Он излился глубоко, накрепко удерживая в объятиях бьющееся в мучительном экстазе тело. Пальцы Джереми скрючились, заскребли по стене. Затем он обмяк, ноги его подкосились, позвоночник стал гибким, как резина, перестал держать. Они вместе опустились на пол, продолжая обниматься, слившись на краткий миг в единое целое. Дэвид сжимал безвольное тело, горячее дыхание опаляло его шею, подсказывая, что они в очередной раз пережили это. Внутри сквозь онемение после ярчайшей вспышки разливалось тёплая, мучительная, всепоглощающая нежность. - Ты меня уничтожил, - прохрипел Джереми ему в шею. - Затрахал до смерти. Твой член самый лучший. Из всех, что у меня были. Дэвид промолчал. Замечание его совсем не тронуло. Моногамия не вмещалась в их отношения, как и ревность. Он знал: их близость была больше похоти, любви, братских уз. Всего, что мог предложить ограниченный людской язык. В такие моменты было абсолютно плевать, как это называется. Да и в целом тоже. Пока плюсы перевешивали минусы, они держались друг друга. И оно того стоило. *** Когда они выбрались из душа, будильник уже вовсю надрывался. Джереми с трудом поднялся по ступенькам на заплетавшихся ногах в спальню и растянулся на смятой кровати. - Останусь здесь, - прохрипел, закрывая глаза. Дэвид чуть усмехнулся. Он знал: не останется. Потому что так надо. Потому что в Миннесоте выстраданная, честно выгрызенная стипендия и команда мечты. Здесь - только долги и в перспективе потерянный год. В Мичигане Джереми Моррисона никто не ждал, кроме Дэвида, а это было слишком мало для человека, у которого есть гордость и амбиции. У которого на свете не осталось ни единой родной души, и есть только собственные таланты и голова на плечах. Они всё это обсудили ещё шесть лет назад, когда Джереми уезжал в Нью-Йорк. Дэвид больше не считал нужным поднимать эту тему. Ради будущего они перестали быть рядом и позволили своим жизням протекать параллельно. Было трудно и больно, но они привыкли. Дэвид привык. Хотя отпускать его всё равно не хотелось. Но, пересилив себя, он дружелюбно сказал: - Давай, собирайся. Через двадцать минут выезжаем. Джереми протестующе застонал, раскинув звездой отяжелевшие конечности. Попросил капризно: - Ещё пять минуточек. Дэвид мягко фыркнул и поднял валявшуюся за кроватью сумку. Там привычно лежал сменный набор: трусы, носки, футболка, шорты. Выложил всё это на кровать, чтобы Джереми смог дотянуться. Сам собрал свою вчерашнюю одежду и спустился вниз. Натянул её, сполоснул кружки из-под кофе и бокалы, собрал мусор. Позвонил в клининг, заказал уборку на сегодня. По лестнице, грохоча, как слон, спустился Джереми, пряча на ходу в карман синих шорт шуршащий фантик от конфеты. На носу у него дерзко красовались очки Дэвида, которые тот вчера забыл в ванной. Выглядел он отвратительно бодрым, энергичным, как джек-рассел, и уже совсем не напоминал ту медузу. Медузу, которую хорошенько потомили на солнце. - Сол-ныш-ко, по-е-ха-ли, - нараспев произнёс он, врезал Дэвиду по заднице, и, радостно хохоча, ускакал в гараж. Дэвид только покачал головой, огляделся ещё раз: всё ли забрал? Возвращаться в этот дом в ближайшее время он точно не планировал.