Тюрьма с бархатными стенами 2

Сад был наполнен тихим, бархатным покоем. Хината сидела на расстеленном циновке, её пальцы ловко переплетали стебли полевых цветов и нежные веточки глицинии. Ханаби сидела напротив, подперев подбородок, и смотрела на сестру с обожанием и болью. Процесс плетения был монотонным, успокаивающим. В нём не было правил Хьюга, только её собственный, медленный ритм. — Оне-сан, — тихо начала Ханаби, нарушая тишину, но не спокойствие. — Если бы отто-сан сделал меня наследницей... то бы ты так не страдала. Хината не подняла глаз. Её пальцы лишь на секунду замерли, потом продолжили работу. — И он так бы тебя не мучал, — добавила Ханаби, её голос дрогнул от затаённой ярости. Хината закончила венок — простой, изящный круг из синих и белых цветов. Она аккуратно поднялась на колени и надела его на голову Ханаби. Жест был нежным, почти ритуальным. Как будто она короновала её в своей личной, тихой вселенной — вселенной «что, если бы». — Оне-сан, — Ханаби вскочила, её глаза загорелись решимостью, которой так не хватало старшей сестре. — Я ему выскажу всё, что думаю о нём! Мне не нравится, что с тобой так обращаются! Я больше не буду это терпеть! Она развернулась, её маленькая фигура была полна гнева, и уже сделала шаг в сторону дома, в сторону кабинета, где сидел Неджи. Сердце Хинаты упало. Паника, острая и стремительная, пронзила её. Она вскочила, догнала сестру и крепко взяла её за руку. — Не надо, Ханаби, — её голос прозвучал тихо, но с незнакомой для младшей сестры стальной твёрдостью. — Перестань. — Но сестра! — Ханаби попыталась вырваться, её лицо было искажено обидой и непониманием. — Он же... он же... — Давай лучше посмотрим на цветение вишни, — перебила её Хината, всё ещё держа за руку и мягко, но неумолимо усаживая обратно на циновку. Её голос стал искусственно лёгким. — Скоро будет праздник. Может, Неджи-сама нам разрешит его отметить вне дома. Она говорила о празднике, но её глаза умоляли Ханаби о другом — о молчании, о покое, о безопасности. Она видела, как смирилась сестра. И это смирение было страшнее любого крика. Это была не слабость. Это была стратегия выживания, которую Хината усвоила ценой невероятных страданий. Она не могла позволить Ханаби, своему последнему свету, сжечь себя в пламени бесполезного протеста. Ханаби видела это смирение. И оно вызывало в ней не жалость, а ярость. Её сестра, сильная и добрая, была сломана до состояния, когда даже мысль о сопротивлении вызывает панику. Но характер Ханаби был из другого теста. Она была воспитанной в тени Хинаты, но её дух не был надломлен системой так, как у старшей. В ней горел огонь, который не собирался гаснуть. Она села, опустив голову, но её кулаки были сжаты. Она видела не только покорность Хинаты. Она видела безумие в её глазах, когда та говорила о разрешении Неджи. Как будто праздник, цветение сакуры, сама жизнь — всё это теперь было подарком от её мучителя. — Хорошо, оне-сан, — тихо сказала Ханаби, но её голос был полон не покорности, а новой, холодной решимости. — Посмотрим на сакуру. Она не сдавалась. Она просто меняла тактику. Прямое столкновение с Неджи было бы самоубийством и принесло бы Хинате только боль. Но Ханаби поняла главное: чтобы помочь сестре, нужно бороться не с симптомами (Неджи), а с системой, которая её породила и позволяла ему это делать. А для этого нужны не крики, а знание, влияние и хитрость. Она смотрела на Хинату, которая снова взялась за плетение, её лицо было маской спокойствия, но плечи всё ещё были напряжены. Ханаби поклялась про себя: она не позволит, чтобы её сестра навсегда осталась этой тихой, сломленной тенью. Если уж Хината научилась выживать в аду, то Ханаби научится взрывать этот ад изнутри. Начав с малого. С очень малого. Но начала. И этот венок на её голове был теперь не просто украшением, а символом миссии: вернуть своей сестре не только свободу, но и её самоё — ту, которая плела венки и улыбалась, не оглядываясь на окно кабинета.