Тюрьма с бархатными стенами 2

Комната была наполнена вечерней тишиной и слабым светом от лампы, под которым Хината пыталась утонуть в безликих строках книги. Мысли её, однако, были далеко — в саду, с решительным взглядом Ханаби. Она чувствовала смутную тревогу, горсть, но боялась даже сформулировать её. Дверь открылась без стука. Вошёл Неджи. Он не посмотрел на неё сразу, начал молча раздеваться, сменяя дневное кимоно на домашнее. Его движения были выверенными, экономичными. Воздух в комнате стал плотнее. — Как посидела с сестрой? — спросил он наконец, его голос был ровным, как поверхность пруда перед бурей. Хината медленно отложила книгу, заложив страницу. — Хорошо, — ответила она, её собственный голос показался ей слишком тихим. Она собралась с духом. Это был момент. Если не сейчас, то никогда. — Неджи-сама, — начала она, заставляя себя смотреть на него, — разрешишь отправиться на фестиваль? На праздник цветения сакуры? Он повернулся к ней, и в его белых глазах что-то мелькнуло — не удивление, а быстрая, холодная оценка. Он видел её надежду, эту крошечную искру, которую она не смогла полностью скрыть. — Разрешу, — произнёс он, и она едва не выдохнула от облегчения. Но он не закончил. Он сделал шаг и сел на край футона рядом с ней, слишком близко. — Но только со мной. Он дал паузу, чтобы эти слова впитались, как яд. — Ты же не думаешь, что на праздник я буду работать? Или... — он наклонился чуть ближе, и его голос приобрёл опасную, интимную мягкость, — ты против моей компании? Это был не вопрос. Это был капкан. Сказать «да, против» — значит оскорбить его, проявить неповиновение и потерять всё. Сказать «нет» — значит добровольно согласиться на его вездесущее присутствие, превратив праздник в ещё один акт его контроля. Хината отвела взгляд, не в силах выдержать этот пронизывающий взгляд. Её мечта о лёгком вечере с Ханаби, о тёплом ветре, о толпе, в которой можно было бы на минуту потеряться, — рассыпалась в прах. — Нет... я... я не против, — прошептала она, и в её голосе звучала не покорность, а горькая капитуляция. Он, казалось, удовлетворился. Он лёг на футон, уставившись в потолок, а потом перевёл взгляд на неё. — Хината, — сказал он тихо. — Я тебя ещё не простил. За ту ложь. Он напомнил ей о её долге, о её вине. И тут же, как контраст, продолжил: — Но я разрешаю пойти на праздник. Разве ты не рада? Это была изощрённая пытка. Он связывал её наказание (непрощение) с наградой (праздник), которую сам же и обезвредил, сделав её частью своей власти. Он требовал от неё благодарности за то, что давал ей крохи, смешанные с пеплом. Хината закрыла глаза на секунду, собирая остатки сил. — Я... рада, Неджи-сама, — выдавила она, и слова обожгли ей горло. Она медленно потянулась и выключила свет, погрузив комнату в полумрак. Не для интимности. Для того, чтобы скрыть своё лицо. Потом она легла, но не рядом, а повернувшись к нему и положив голову ему на грудь. Это был не жест нежности. Это был жест подчинения, ритуальный акт принятия его условий. Она отдавала ему своё тело как доказательство покорности. Он не заставил себя ждать. Его руки обняли её, одна легла на её спину, начав медленно, ритмично гладить. Его прикосновения были не ласковыми, а утверждающими власть, как хозяин гладит ручного зверька, который наконец-то принял свою клетку. Она лежала неподвижно, слушая удары его сердца под своим ухом. Ровные, спокойные. В темноте, прижатая к нему, она чувствовала не тепло, а ледяной ужас от этой близости. Праздник, на который она надеялась как на глоток воздуха, превратился в ещё более изощрённую тюрьму — тюрьму, где её тюремщик будет наслаждаться её «свободой» вместе с ней, наблюдая за каждым её взглядом, контролируя каждую её эмоцию. А где-то в другой части дома, Ханаби, возможно, тоже не спала, строя свои планы. Но сейчас, в этой комнате, победа была за Неджи. Он не просто подавил её просьбу. Он переформатировал её. Он сделал так, что она сама, добровольно, легла к нему на грудь, благодаря за право пойти на праздник в его обществе. Это было высшим проявлением его власти — властью над её желаниями, над её надеждами, над самой её способностью радоваться. Он превратил праздник в награду за покорность и в инструмент её дальнейшего закрепощения. И она, в полной мере осознавая это, не могла ничего поделать, кроме как притворяться спящей, пока его рука монотонно скользила по её спине, стирая границы между наказанием и «милостью».