Тюрьма с бархатными стенами 2

Комната была погружена в полумрак, нарушаемый лишь полосой лунного света из окна. Хината лежала на краю широкого футона, её тело было напряжённым комком под одеялом. Она не спала. Она ждала. Шаги в коридоре, тихое скольжение двери — он вошёл. Он молча переоделся, его силуэт двигался в темноте с привычной, экономичной грацией. Потом он сел на край постели, его вес слегка изменил наклон матраса. Хината перевернулась к нему. Её рука, дрожащая и нерешительная, потянулась и коснулась его спины через тонкую ткань кимоно. Прикосновение было лёгким, как касание бабочки, но оно было инициативой. Маленькой, робкой, но её. — Неджи-сама... — её голос прозвучал шёпотом, едва различимым в тишине. Он повернулся к ней. В темноте его белые глаза, казалось, светились собственным, холодным светом. Он не сказал ничего, просто смотрел, внимательно слушая. — Прошу вас... — начала она, голос дрогнул. Она собиралась с духом, подбирая слова, как сапёр мину. Он не стал торопить. Вместо этого его рука скользнула под её голову, и он положил её себе на колени. Жест был властным, но в контексте их отношений он мог сойти за проявление странной, извращённой близости. Она лежала, глядя в потолок, чувствуя тепло его тела и вес его контроля. — Что такое, мой цветочек? — спросил он, и его голос в темноте звучал низко, почти ласково. Но прозвище «цветочек» было отравленным — оно говорило о чём-то хрупком, декоративном, полностью зависящем от воли садовника. Она сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я... ну... я... хочу... Пауза. Он ждал, его пальцы начали медленно перебирать её волосы. — Хочу, чтобы вы разрешили пойти на другие миссии... — выдохнула она, зажмурившись. — Прошу вас... Она боялась. Боялась его отказа, его гнева, нового витка наказания. Но больше всего она боялась вины. Вины перед Кибой, Шино, Акамару, которые из-за неё были обречены на скучную, унизительную работу. Она была сломлена, но в ней ещё тлел остаток ответственности перед теми, кого считала своей семьёй. Она просила не для себя. Она просила за них. В темноте наступила тишина. Только её учащённое дыхание и монотонное движение его пальцев в её волосах. — Хорошо, — наконец сказал он, и слово прозвучало как удар гонга. — Ты хорошо себя вела. Он признавал её «хорошее поведение» — её капитуляцию перед Наруто, её покорность, её слёзы, её объятия. Это была транзакция. Её покорность в обмен на его милость. — Я разрешу тебе выходить за пределы деревни. За пределы деревни. Это было больше, чем она просила. Это был новый уровень «свободы», но и новый уровень риска и контроля. Вне деревни его наблюдателям было бы сложнее, но его паранойя и власть только усилятся. И затем, как всегда, последовало но. Он наклонился над ней, и его рука переместилась с её волос на её лицо. Его пальцы сжали её скулы, не больно, но с такой силой, чтобы она не могла отвернуться. — Но если ты ещё раз обманешь меня... — его голос стал тише, опаснее, — то я накажу тебя. И всё, что было до этого, покажется раем. Поняла? Это была не угроза. Это было программирование. Он закладывал в неё код: любая попытка скрыть что-то, любое упущение, любой намёк на независимость мыслей — будет караться новым, запредельным уровнем ужаса. Он рисовал её настоящее как относительный «рай», чтобы будущее наказание казалось невыносимым адом. Хината, с её лицом в его хватке, не могла кивнуть. Она лишь махала головой в его руке, что было и кивком, и жестом полной беспомощности. Он отпустил её, встал и лёг рядом, отвернувшись к стене. — А теперь — спать. Завтра будет много дел. Разговор окончен. Награда выдана. Цена озвучена. Он дал ей то, о чём она просила (и даже больше), но привязал к этому такую гирю страха, что сама «награда» теперь отравлена. Каждая миссия за пределами деревни будет отныне напоминать ей об этой ночи, о его пальцах на её скулах, о том, что «рай» может в любой момент превратиться в ад по его прихоти. Хината лежала неподвижно, глядя на его спину. Внутри неё не было радости. Была тяжёлая, ледяная ясность. Она выторговала немного пространства для своей команды, но заплатила за это ещё большим закрепощением собственной души. Её «свобода» теперь была не даром, а заёмом под чудовищные проценты, где валютой была её абсолютная покорность. И счётчик тикал уже сейчас.