Тюрьма с бархатными стенами 2

Чайная комната была островком хрупкого спокойствия. Тихий шелест углей в жаровне, мерный звук бамбукового венчика, взбивающего матчу в густую, изумрудную пену. Хината совершала ритуал с почти медитативной сосредоточенностью. В этой предсказуемости движений, в этом запахе был последний отголосок её собственного, внутреннего порядка. Идиллию нарушили шаги. Твёрдые, быстрые, не скрывающие своего приближения. Неджи вошёл в комнату, и воздух в ней мгновенно сгустился, сменившись напряжением. Он не смотрел на чай, на приборы. Его белые глаза были прикованы к ней. — Хината, — начал он без предисловий, его голос был ровным, но в нём висела стальная проволока вопроса. — Ты что-то говорила Ханаби? Хината замерла, венчик в её руке остановился на полпути. Сердце упало. Он знает. — О чём ты? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал естественно, но он прозвучал слишком высоко, слишком наивно. Он сделал шаг ближе. — Она ходила к Хиаши-сама. И говорила, что тебе плохо. Это так? Вопрос был миной. Признать — значит подтвердить свою «слабость» и неблагодарность, дать ему официальный повод для нового витка «исправления», а Ханаби навлечь на себя гнев. Отрицать — значит солгать прямо в лицо, после всех его предупреждений о лжи. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Но страх за сестру оказался сильнее страха за себя. Хината медленно поставила чашу, встала и подошла к нему. Не как просительница, а пытаясь сократить дистанцию, сделать разговор более... интимным? Личным? Менее официальным? — Неджи-сама, — начала она, глядя ему прямо в глаза, что давалось ей невероятным усилием воли. — Это не так. Я очень счастлива с вами. — Она произнесла эти отравленные слова с такой искренней, вымученной убедительностью, что они могли бы обмануть кого угодно, кроме него. — Я ничего ей такого не говорила. Она отрицала факт. Но не факт её страданий (они были очевидны), а факт того, что она жаловалась. Это была тонкая, но критическая грань. Она признавала действительность («мне плохо»), но отрицала своё участие в её огласке. Его взгляд не дрогнул. — Тогда с чего она это решила? — спросил он, и в его голосе прозвучала не любознательность, а требование объяснить провал в его системе контроля. Почему Ханаби, находящаяся под тем же кровлей, пришла к выводам, которые противоречат картине, которую он выстраивает? Хината почувствовала, как её защита трещит по швам. Она не могла выдать Ханаби, сказав «она сама додумалась» — это сделало бы сестру ещё большей угрозой в его глазах. — Я не знаю, — прошептала она, и в её голосе на этот раз прозвучала подлинная, животная растерянность. — Правда, ничего не говорила... Она испугалась. Не только за себя. За Ханаби. За тот огонёк в её сестре, который она сама уже почти утратила. Она видела, как её отрицание не убеждает его. Он видел сквозь неё. Он видел её страх, её ложь, её попытку защитить другого. И это было хуже правды. Она стояла перед ним, маленькая и беззащитная, в облаке запаха матчи, который теперь казался горьким и удушающим. В её глазах читалась мольба: «Поверь мне. Не углубляйся. Не трогай её». Но его глаза были лишены всякой способности к такой сентиментальности. Они видели нарушение порядка. И он должен был его исправить. Вопрос был лишь в том, как он это сделает: через неё, через Ханаби, или через них обеих. И её последние слова — «я не знаю» — были не оправданием, а капитуляцией. Она отдавала ситуацию в его руки, признавая своё бессилие что-либо объяснить или контролировать. В этом был свой род ужасающей честности.