Тюрьма с бархатными стенами 2

Совет у Цунаде закончился так же внезапно, как и начался — в гвалте спорящих голосов и лязге стали. Кланы разошлись, унося с собой страх, гнев и груз вековых тайн, которые враг требовал обнажить. Воздух в коридорах резиденции Хокаге всё ещё вибрировал от напряжения. Неджи шёл быстро, почти неся Хинату, которая уже не сопротивлялась этому — не потому что смирилась, а потому что силы покинули её. Он завёл её в пустую комнату, захлопнул дверь и отпустил. Не в смысле освободил — в смысле поставил на ноги и отошёл к окну. Его спина была напряжена. Впервые за долгое время он не смотрел на неё. — Нет, Хината, — произнёс он глухо, и в его голосе не было привычной ледяной уверенности. Была тяжесть. — Мы не можем раскрыть свои тайны. Она смотрела на его спину. Там, где ткань кимоно была чуть светлее, — следы от копоти и пыли взрыва. Он закрывал её собой. Этот образ застрял в её горле острым осколком. — Неджи-сама… — начала она тихо, — но деревня… — Мы выиграем. — Он резко обернулся, и в его белых глазах она увидела то, чего никогда не видела раньше: сомнение. Не в победе. В чём-то другом. В ней? В себе? В том, останется ли она с ним после всего? — Понимаешь? Или ты… Он не договорил. Опустился перед ней, когда она сидела на краю низкого кресла. Его взгляд был почти умоляющим. Почти. — …против клана? Пауза повисла в комнате, густая, как смола. — Хината, реши. На чьей ты стороне. Он встал и отвернулся к окну. Его голос стал тише, но от этого не менее острым: — Время для выбора у тебя мало. Хочешь к Наруто — иди. Сейчас отличное время. Можешь взять свитки со всеми тайнами клана. — Он сжал пальцы на подоконнике. — А если хочешь остаться… будь любезна соглашаться со мной. Это был выбор. Настоящий. Впервые за всё время он не угрожал, не ставил ультиматумов, прикрытых заботой. Он просто… открыл дверь. И ждал. Хината смотрела на его спину, на его руки, сжимающие край окна. Она слышала, что он не сказал: «Неужели после всего ты уйдёшь? Неужели та ночь ничего не значила?» Это было в напряжении его плеч, в едва заметной дрожи пальцев. Он никогда не признал бы это вслух. Но она чувствовала. Впервые она чувствовала не его власть, а его страх. Страх потерять единственное, что делало его победу осмысленной. Её. Она перевела взгляд на дверь. Деревянная, тёплая, с едва заметными разводами лака. За ней — коридор, улица, ночь. И там, в этой ночи, возможно, ждёт Наруто. С его яростью, болью, надеждой. Она могла бы встать. Открыть эту дверь. Взять свитки — она знала, где они, — и уйти. К нему. К свободе. К страху неизвестности, к скандалу, к новому витку ада, но уже по своему выбору. Она перевела взгляд на окно. За стеклом — тёмное небо, дым от пожарищ, где-то далеко — поместье Хьюга. Её дом. Её тюрьма. И здесь, в этой комнате, — он. Человек, который мучил её, контролировал, стирал её личность. И который закрыл её своим телом от взрыва, даже не думая. Который дал ей миссии. Который назвал её «моя дорогая». Который сейчас стоит, сжавшись, и ждёт её приговора. Сколько всего сделал клан? Она не знала тайн, которые враг требовал раскрыть. Но она знала, что Хьюга — это её имя, её кровь, её проклятие и её наследие. И Неджи… Неджи был готов умереть за неё. Не как за человека — как за своё сокровище, свою победу, свою единственную ценность. Но разве это не больше, чем кто-либо когда-либо делал для неё? Что с ним сделает отец, когда она уйдёт? Хиаши уничтожит его. Не физически — морально. Лишит статуса, легитимности, смысла существования. Он станет новым Коу — изгоем, предателем, пустым местом. И это будет её вина. Она не знала, как решить. Мысли путались. Она медленно поднялась с кресла, подошла к кровати, стоявшей у стены, и легла на неё, не снимая обуви. Просто легла, уставившись в тёмный потолок. Её дыхание было ровным, но внутри всё кричало. Уйти. Остаться. Предать его. Предать себя. Быть благодарной. Быть свободной. Быть мёртвой душой. Быть живой. Это был не выбор между добром и злом. Это был выбор между двумя видами боли, двумя видами предательства, двумя видами смерти — физической тишины или медленного угасания души. Неджи не оборачивался. Он ждал. Его пальцы всё ещё сжимали подоконник. А время, которого у них было так мало, утекало сквозь пальцы, как песок, и каждый падающий в тишине миг приближал либо её побег, либо её окончательное, бесповоротное падение в его объятия — уже не как жертвы, а как соучастницы. Она лежала и смотрела в потолок. Дверь была открыта. Окно тоже. Но она всё ещё не могла сделать шаг. И это бездействие, эта парализованная воля, была самым честным ответом, который она могла дать. Она не знала. И в этом «не знаю» была вся трагедия её сломленной, но ещё живой души, разрываемой между долгом, страхом, привязанностью и призраком свободы, которая уже однажды обернулась катастрофой. Выбора не было. Был только миг, застывший между мирами. И она застыла в нём, как муха в янтаре, ожидая, что кто-то — он, она, судьба — решит за неё. Потому что принимать решения она разучилась. Его «школа» отняла у неё и это. И теперь, когда он сам дал ей право выбора, она обнаружила, что у неё нет инструментов, чтобы им воспользоваться. Это было его окончательное, абсолютное поражение — и её тоже.