Тюрьма с бархатными стенами 2

Резиденция Хакаге, обычно место для бюрократии и тихих интриг, превратилась в штаб в осаждённой крепости. Воздух был густ от дыма, ворвавшегося с улиц, и от ещё более густого напряжения. Здесь собрались главы и наследники всех основных кланов Конохи. Лица у всех были серьёзными, но на некоторых читался страх, на других — ярость, на третьих — расчёт. Дверь открылась, и вошёл Неджи. Он нёс на руках Хинату, прижимая её к себе так, будто она была не взрослой шиноби, а хрупкой фарфоровой куклой или трофейным знаменем. В другой ситуации это вызвало бы шёпот или недоумённые взгляды. Сейчас, в хаосе, на это лишь мельком посмотрели и отвели глаза. У всех были свои заботы. Он прошёл к отведённому для Хьюга месту и сел, усадив Хинату себе на колени. Его руки остались обнимать её, одна — на её талии, другая — прижимала её спину к его груди. Это был не жест нежности. Это была демонстрация готовности в любой момент встать, развернуться и укрыть её своим телом, превратив своё кресло в последний рубеж обороны. Для неё это была унизительная клетка на виду у всех. Для него — тактическое расположение самого ценного актива. Цунаде стояла во главе стола, её лицо было изрезано глубокими морщинами усталости и гнева. — Что ж, все собрались, — начала она, её голос, обычно громовой, сейчас был сдавленным, но от этого не менее весомым. — Как вы заметили, ситуация критическая. На нас не просто напали. Требуют, чтобы каждый клан открыл свои грехи. Публично. В обмен на прекращение атак. В зале поднялся гвалт возмущения. Главы кланов переглядывались, их лица искажались от негодования и... страха. Не страха перед врагом, а страха перед тем, что лежало в их собственных архивах, в их семейных тайнах. Неджи не присоединился к общему гулу. Он сидел прямо, его лицо было каменной маской. Когда шум немного стих, он заговорил. Его голос был ровным, металлическим, и он резал общий гул, как нож. — Если мы скажем, то он перестанет разрушать всё? — спросил он риторически, и в его тоне звучало ледяное презрение. — Я не буду подвергать клан. Лучше собрать все свои силы и напасть на него. Он произнёс это с абсолютной, непоколебимой уверенностью. Прижав к себе Хинату, он не просто заявлял о своей позиции. Он делал её символом этой позиции: клан Хьюга — монолитен, его секреты (и его собственность) неприкосновенны, и он готов сражаться насмерть, чтобы их сохранить. Его жесты говорили громче слов: «Я защищаю даже это (Хинату) от посторонних глаз и требований. Тем более я защищу тайны клана». Его бескомпромиссная, агрессивная позиция нашла мгновенную поддержку среди многих, особенно среди самых консервативных и гордых кланов. Крики «Верно!», «Нельзя поддаваться шантажу!» прокатились по залу. В атмосфере паники и унижения его жёсткость выглядела как сила. Но в этом жесте, в этой поддержке, скрывался леденящий вопрос: Какие секреты скрывает клан Хьюга, что даже под страхом смерти всего клана и деревни, Неджи не станет их выдавать? Обычные «грехи» — политические интриги, сокрытие доходов, жёсткие внутренние правила — не стоили бы, вероятно, такого фанатичного сопротивления. Значит, дело в чём-то большем. В том, что ставит под сомнение саму легитимность и «чистоту» клана. Возможно: 1. Истинная природа Проклятой Печати — не просто инструмент контроля, а нечто более тёмное, связанное с принудительным изъятием чакры или даже жизненной силы побочной ветви. 2. Происхождение Бьякугана — миф о «божественном даре» может скрывать кровавое завоевание, ассимиляцию другого клана или даже запретные эксперименты. 3. Судьба предыдущих «мятежей» побочной ветви — не просто подавление, а ритуальные убийства или жертвоприношения для «подпитки» силы главной ветви. 4. Тайна, связывающая главную и побочную ветви — например, знание, что они изначально были одним целым, а разделение — искусственное и поддерживается насилием. Неджи, держа Хинату на коленях, защищал не просто «честь клана». Он защищал сам фундамент системы, которая дала ему власть. Раскрытие этих тайн не просто опозорило бы Хьюга. Оно лишило бы его власти, аннулировало бы все его «права» на Хинату, на главенство. Он скорее умрёт (и позволит умереть другим), чем позволит этому случиться. И Хината, сидящая у него на коленях, — живое воплощение той самой системы, которую он так яростно защищает. Она — и причина его фанатизма (как символ его победы), и потенциальная жертва, если тайны откроются (ибо её статус и брак могут оказаться частью гнусного ритуала). В его объятиях в этот момент было не только желание защитить «своё», но и панический страх перед разоблачением, которое уничтожит всё, что он построил.