Тюрьма с бархатными стенами 2

Утро ворвалось в кабинет холодным светом и запахом свежих чернил. Неджи сидел за столом с пером в руке, и на этот раз его пальцы не дрожали. Бумаги перед ним лежали ровными стопками — отчеты, заявки, списки ресурсов, проекты решений. Всё, что Совет потребует. Всё, что клан должен получить. Он вернул своё сознание. Не ту холодную, расчётливую ясность, которая когда-то позволяла ему видеть людей как фигуры на доске. Другую. Более хрупкую, но — его. Он работал всю ночь. Не потому что боялся опоздать. Потому что это было нужно. Клану. Ей. Ему самому. Когда первые лучи солнца коснулись стола, он отложил перо и позволил себе минуту тишины. За окном просыпался сад — тот самый, где они сидели перед атакой. Глициния, которую она принесла, всё ещё лежала на краю его стола, засушенная, хрупкая, но не рассыпавшаяся. Он взял её, помедлил, положил во внутренний карман кимоно — туда, где когда-то носил повязку, скрывающую Проклятую Печать. Символично. Он не знал, что именно это значило, но чувствовал: так надо. --- Зал Совета. Час спустя. Воздух здесь был тяжёлым от вековой пыли и старых обид. Кланы сидели за своими столами — Абураме, Акимичи, Инузука, Нара, Яманака, Акимичи... И — Хьюга. Неджи вошёл ровно в назначенное время. Ни раньше, ни позже. Его кимоно было безупречным, осанка — прямой, лицо — спокойной маской, за которой никто не увидел бы бессонной ночи и внутренней борьбы. Он занял своё место. Рядом — пустой стул. Её стул. Он не обернулся на отца, но чувствовал его взгляд на своём затылке. Тяжёлый, оценивающий, как всегда. Хиаши сидел в первом ряду глав кланов. Формально он передал власть, но его присутствие всё ещё давило на зал, как гравитация мёртвой звезды. Старейшины перешептывались, бросали косые взгляды на нового главу. — Клан Хьюга готов представить отчёт о восстановлении, — сказал Неджи, разворачивая свитки. Его голос был ровным, без тени вчерашней усталости. — А также предложения по усилению безопасности и... — Позволь. Голос Хиаши разрезал его речь, как лезвие. Неджи замер. Перо в его пальцах дрогнуло, но он не поднял головы. — Совет должен знать, — продолжил Хиаши, поднимаясь с места, — что восстановление клана идёт недостаточно быстро. Наследник демонстрирует... нерешительность, которая может стоить нам позиций. Шёпот в зале усилился. Неджи медленно положил перо. Его лицо оставалось бесстрастным, но под столом его пальцы сжались в кулак. — Я не просил вашего совета, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только сидящие рядом. — Ты его получил. — Хиаши смотрел на него сверху вниз, с высоты своего роста, возраста и многолетнего превосходства. — Клан не может позволить себе слабость. Особенно сейчас, когда враг у ворот. Твоя... привязанность к жене стала твоим самым уязвимым местом. Совет должен знать, что ты предпринимаешь меры. Неджи поднял голову. Его белые глаза встретились с глазами отца. В этом взгляде не было гнева. Был холод. Такой же глубокий, как тот, которым Хиаши когда-то смотрел на своего младшего брата, отправляя его на смерть. — Я предпринял меры, — сказал Неджи. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь, которую никто не ожидал услышать после его ранений. — Я доверил свою жену её команде. Я согласился на план Хокаге. Я здесь, перед Советом, вместо того чтобы сидеть у её постели. — Он сделал паузу. — Чего ещё вы хотите, отец? Зал замер. Никто из Хьюга никогда не говорил с Хиаши таким тоном. Никто. Хиаши смотрел на сына долго, изучающе. Его лицо не выражало ничего — ни гнева, ни удивления. Только холодное, профессиональное переоценивание. — Я хочу, — сказал он наконец, — чтобы ты помнил: доверие — это роскошь. А мы — клан. У нас нет права на роскошь. Он сел. Неджи смотрел на него ещё секунду. Потом медленно разжал кулак, взял перо и продолжил доклад. Но в зале что-то изменилось. Воздух стал другим. Старейшины перестали перешёптываться. Даже представители других кланов смотрели на Неджи по-новому — не как на временного наследника, а как на главу, который только что выдержал первую атаку с фронта, которого никто не ожидал. — ...Таким образом, клан Хьюга предлагает усилить патрулирование восточного периметра, — ровно читал Неджи. — И создать совместный отряд быстрого реагирования с кланами Абураме и Инузука... Он говорил. Работал. Делал то, что должен был делать. Но внутри него, глубоко под слоем спокойствия и стали, билась одна мысль: «Я не стал им. Я не стал тобой». Он посмотрел на пустой стул рядом. Представил, как она сидит здесь, прямая, сосредоточенная, её пальцы сжимают веер, а глаза смотрят вперёд без страха. Она верила в него. Этого должно было быть достаточно. Но когда заседание закончилось, и кланы начали расходиться, Неджи остался сидеть неподвижно, глядя на свои руки. — Неплохо, — раздался голос сбоку. Шикамару стоял у колонны, сложив руки на груди. — Для первого раза. — Это не игра, — тихо сказал Неджи. — И не проверка. — Знаю. — Шикамару помолчал. — Но ты справился. Отец думал, ты сломаешься. Ты не сломался. — Я не сломался, потому что она ждёт меня. — Неджи поднялся. — И я должен вернуться к ней. Он направился к выходу, но голос Шикамару остановил его: — Неджи. Он обернулся. — Ты не стал им, — сказал Шикамару. — Ты это знаешь? Неджи посмотрел на него долго, пристально. Потом кивнул — один раз, коротко. — Знаю. И вышел. --- В коридоре, у окна, его ждал Какаши. — Хината вернётся завтра, — сказал он без предисловий. — Миссия завершена, все живы, никто не ранен. Неджи выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. — Спасибо, — сказал он. Какаши поднял бровь. — Ты меня благодаришь? — Я благодарю судьбу, что она жива. — Неджи поправил кимоно, коснулся внутреннего кармана, где лежала засушенная глициния. — Ты просто оказался рядом. Какаши усмехнулся одними уголками губ. — Прогресс, — сказал он. — Прогресс, — согласился Неджи. Он вышел на улицу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в те же багровые тона, что и вчера. Но сегодня он не чувствовал ужаса. Сегодня он знал: завтра она вернётся. А пока — нужно подготовить комнату. Попросить слуг принести свежие цветы. Проверить, есть ли в кладовой её любимый чай. Маленькие, бессмысленные с точки зрения клана дела. Но для него — единственно важные. Он шёл по коридору поместья, и впервые за долгое время его шаги были ровными, а сердце — спокойным. «Я не стал тобой, отец». «И никогда не стану».