Тюрьма с бархатными стенами 2

Три года спустя. Весна в Конохе выдалась ранней и тёплой. Сакура зацвела на две недели раньше обычного, и теперь её розовые лепестки кружились в воздухе, оседая на крышах, на мостовых, на плечах прохожих. У ворот поместья Хьюга стоял мужчина. Неджи смотрел на дорогу, уходящую в лес. Его лицо было спокойным, но пальцы, привычно сжимающие край кимоно, выдавали напряжение. Прошло три года, а он всё ещё не научился ждать без боли в груди. — Опять стоишь? — раздался голос сзади. Ханаби выросла. Ей было шестнадцать, и в её взгляде появилась та особая, взрослая твёрдость, которая бывает у людей, рано узнавших цену выбору. Она подошла и встала рядом, сложив руки на груди. — Она сказала, что вернётся к закату, — ответил Неджи. — Она всегда говорит, что вернётся к закату. И всегда возвращается. — Я знаю. — Но ты всё равно стоишь. — Да. Ханаби вздохнула. — Знаешь, — сказала она, — когда-то я ненавидела тебя. За то, что ты сделал с ней. За то, кем ты был. Неджи молчал. — Теперь я смотрю на тебя, — продолжила она, — и вижу человека, который каждым своим вздохом пытается быть достойным её выбора. — Она помолчала. — Это почти так же трудно, как прощать. — Ты простила? — Нет, — честно ответила она. — Но я учусь. Он повернулся к ней. — Я тоже, — сказал он. Она усмехнулась — почти как Хината. — Значит, у нас есть что-то общее. --- На закате дорога ожила. Неджи увидел её сразу — маленькую фигурку, идущую через поле, залитое золотым светом. Она шла медленно, устало — миссия была долгой, он знал из отчётов. Её сумка болталась на плече, волосы, отросшие до лопаток, растрепались, на щеке темнела полоска засохшей грязи. Она была прекрасна. — Неджи-сама, — сказала она, подходя. — Я вернулась. Он кивнул. Не бросился обнимать, не схватил за руку. Просто взял её сумку и повернулся к воротам. — Идём, — сказал он. — Чай остывает. Она улыбнулась и пошла рядом. --- В доме пахло цветами и старой бумагой. Хината смыла дорожную пыль, переоделась в лёгкое домашнее кимоно и села напротив него. Чайная церемония стала их ритуалом — тем тихим временем, когда не нужно говорить о клане, о врагах, о войне. — Тодзиро-сан прислал письмо, — сказал Неджи, помешивая матчу. — Ему сделали операцию. Говорит, чувствует себя лучше. — Это хорошо, — ответила она. — Он спрашивает, когда мы приедем в гости. — Скоро. После Совета. Пауза. — Ханаби сказала, ты опять ждал у ворот, — тихо сказала она. — Да. — Неджи-сама... — Я знаю, что ты вернёшься, — перебил он. — Я знаю, что ты всегда возвращаешься. Я знаю, что у меня нет причин бояться. Он поднял на неё взгляд. — Но я всё равно жду. Потому что ждать тебя — это единственный страх, который я не хочу побеждать. Она смотрела на него долго. Потом улыбнулась. — Тогда я буду приходить быстрее. — Постарайся. --- Ночью они лежали в темноте, и её голова покоилась на его плече. Его пальцы перебирали её волосы — длинные, мягкие, отращённые за три года свободы. Она больше не стриглась коротко. Говорила, что так нравится ему. Он не говорил, что ему нравится любая. — Неджи-сама, — прошептала она. — Ммм? — Я хочу, чтобы мы поехали к морю. Он замер. — К морю? — Да. Я никогда не была у моря. Ханаби говорит, там красиво. И Киба с Акамару уже ездили, и Шино, и даже Сакура-сан с Наруто-куном... — Она запнулась на этом имени, но продолжила: — Я хочу посмотреть на закат над водой. Вместе с вами. Он молчал долго. Она уже начала думать, что он не ответит. — Хорошо, — сказал он. — Когда Совет утвердит бюджет на следующий квартал. Она улыбнулась в темноте. — Договорились. --- Где-то в Конохе, на крыше здания Хокаге, двое мужчин смотрели на ту же луну. — Они едут к морю, — сказал Какаши. — Знаю, — ответил Шикамару. — Я одобрил заявку. — Ты думаешь, у них получится? — Получится что? — Быть счастливыми. Шикамару долго молчал. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но они пытаются. Каждый день. — Он помолчал. — Наверное, это и есть счастье. Какаши кивнул. — Наверное. --- Утром Неджи проснулся первым. Хината спала, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в его плечо. Её дыхание было ровным, спокойным. На прикроватной тумбочке лежала засушенная ветка глицинии — та самая, с того первого дня, когда она принесла её в его кабинет. Он осторожно, стараясь не разбудить, коснулся её волос. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что ждала. За то, что верила. За то, что осталась. Она пошевелилась во сне, придвинулась ближе. — Всегда пожалуйста, — пробормотала она. Он замер. Потом медленно, очень медленно улыбнулся. За окном всходило солнце. Сад просыпался. Где-то вдалеке кричали дети, бегущие в академию. Жизнь продолжалась — сложная, запутанная, полная страхов и надежд. Но в этой комнате, в этом утре, было только они. И этого было достаточно. --- Конец. ...или только начало. Потому что сакура цветёт каждый год. А они всё ещё учатся быть вместе. И у них есть время. Время — есть.