#Hollywood dream

Утренний свет освещал мастерскую. В тени лучей солнца, стояла готовая картины обнаженной девушки, с жестоким взглядом, который проникает в душу. Рене закончила картину. Она еще не говорила об этом Элисон и не хотела ей рассказывать, пока не закончит, но теперь у нее вышло. Всё. Это была лучшая работа. Лучше, чем когда-либо. Она впервые смогла передать взгляд Элисон. Форму губ, которые вечно то приоткрываются, потому что на них нанесена помада от MAC. Четкая линия бровей, которые даже в спокойном виде, выглядит так, будто осуждали тебя, за одно существование. И взгляд. О, этот взгляд, который она бы узнала из тысячи. Который она миллионы раз рисовала на полях тетрадей и многочисленных зачетах. Которые рисовала по сей день. Глаза, которые проникали в душу, раздевали догола. Они словно видели все и одновременно ничего. Жестокий, но с каплей мягкости. Потому что жестокость – это купол для розы. Рене улыбнулась. Она так довольна своей работой. Впервые, у нее вышло что-то такое чувственное. Говорящие. Даже если Элисон отстранилась от нее. Убегала, неизвестно куда, для Рене. Рассказывала ей сплетни, но это уже было не так как раньше. Не так, как было, когда она целовала ее до умопомрачения. Ее руки казались впервые такими холодными, когда она обнимала ее ночью. А потом Рене проснулась с утра и никого не было. Ни Элисон, ни ее запаха, не ощущение приятных прикосновений. Ни ее дыхания. Поэтому она стояла и рисовала, пока не онемели пальцы. Она поджала губы, почувствовав себя в том самом дне. Тогда, когда та работа казалась чем-то большим. Что ничего лучше нет. Оказалось есть. Неиронично, но ей хотелось провести по ненастоящим губам пальцами. Чтобы еще раз ощутить это тепло. Рене откусила небольшую часть соединительной ткани из-за чего пошла кровь. Она убрала ее, размазывая по лицу тыльной стороной руки. Заставляя себя, в который раз, оторвать взгляд от Элисон, она подошла к бархатной ткани и подняла ее. Прямо в том месте, где стояла картина с развивающимися блондинистыми волосами и взглядом слишком нежным, для такой души. Картина, которая была завершена два с половиной месяца назад. Ни за что не сравнится с той, которая она только нарисовала. Ей точно стоило позвонить Рейнольдс. Чтобы порадовать ее. Она попыталась остановить дурацкую улыбку, но никак не получалось. Она расползалась с каждой мыслью об Элисон. На телефоне она набрала номер Рейнольдс, которая дала ей в тайне, чтобы та могла позвонить лично. «Не обязательно насчет картины» – как сказала Элисон, через две недели знакомства, когда дала ей номер. Элисон флиртовала искусно, настолько, что Рене повелась на все ее уловки. +323… Гудки и… «Sorry, this number is no longer in use.» Уокер, нахмурилась и позвонила еще раз по номеру, но та же фраза повторялась из раза в раз. Мысли Рене двигались со скоростью света, предполагая все новые и новые идеи, того, что могло случиться. Что может происходить. Она сглотнула и попыталась в последний раз набрать. После того, как в 9 рад была произнесена та же фраза, она начала печатать Элисон на почту, надеясь, что та ответит быстрее, чем Рене сойдёт с ума. По крайней мере, ей нужно понимать. Быть в боевой готовности или все хорошо. Хорошо не могло быть. Потому что чертового ответа не было с прошлого дня. Никто не написал, никто не позвонил. Никто даже не зашел к ней в квартиру. Абсолютная тишина. Сердце с каждым разом билось все быстрее, а брови дергались в нервном тике. Пусть позвонит , пусть позвонит, пусть позвонит. Умоляла Рене Бога. Потому что это была последняя надежда. Она абсолютно без понятия, где Элисон живет, куда ездит, с кем встречается. Та никогда не отвечала на эти вопросы, перебивая Уокер или шумя вещами. Рене лишь надеется, что эти люди были хороши. Что ничего, ничего, ничего! не произошло. Заснуть у нее так и не вышло. Через день, еще день, еще и ещё. Тишина продолжала поглощать с огромной силой, накрывала волной и смывала все, хуже цунами. Рене ходила по мастерской с дрожащими руками, держала 25/8 телефон и не выходила с балкона. Ведь если Элисон проедет, она и не заметит. Картина теперь стояла в темном углу. Там, где ничего не было видно. Куда скидывались все постыдные мысли. Куда скидывалась вся тревога и неравнодушие. Элисон Рейнольдс умерла. Ее не было нигде. Никто не видел, никто не знал. Светская львица, которую ни разу не застукали, где такое видано? А потом она появилась во множество пабликов, где она стояла с каким-то мужчиной, совершенно не выглядя как супермодель и светская львица, в аэропорту. И это не выглядело так, будто фанаты знали, куда она едет. (А они знали всё) Это выглядело так, будто они все в шоке. Рене, пытаясь хватать воздух носом, считала и считала на греческом, чтобы отвлечь себя. Отвлечься, отвлечься, забыть. И она снова посмотрела на фотку. Она никуда не исчезла. Осталась на том же месте. И это не было галлюцинацией ее мозга или сном. Это не было чем-то, вроде эффекта от грибов. Это была блядская реальность и Элисон Рейнольдс сбежала. Поэтому она не отвечала. Поэтому телефон не используется. Поэтому она не появляется на пороге Рене с глупой улыбкой. Но той, которую она обожала и расцеловывала. Нет ее больше. Она взяла и убежала. И судя по всему навсегда. Если бы Элисон Рейнольдс посмотрела на эту Элисон, то она бы описала ее одним словом и это было «жалко». Почему-то одинокая слеза скатилась по щеке и упала прямо на лицо Элисон на экране. Рене закрыла глаза и скривилась. Это последнее что она ожидала от нее. Предательства. И не простого, а ебанное бегство. Теперь не Рене как тот самый однокурсник, который был у нее в группе и который явно убегал от всего. Теперь этим человеком была Элисон. И Рене поставила все карты, что этого не повторится. Поставила всю себя, отдавая без остатков, а эти остатки даже не забрали. Не было даже записки от Элисон и Рене сходила с каждым днем все больше с ума, только, чтобы узнать, что она уехала. Или только собирается уехать. Рене не собирается останавливать ее. Телефон разбился об стену, где лежали картины с бордовым бархатом. Частички корпуса и экрана разлетелись по всей мастерской и прямо на бордовый бархат, который был напоминанием ей. Что останется после Элисон. Кровь. И кровь, которая обливает сердце, от ненависти ко всему или от разрушенной любви, когда в сердце воткнули нож – только сама судьба решит. Рене закрыла лицо руками и позволила взять чувствам вверх. Она осела на пол и задрожала от всех чувств и стресса, которые были настолько большими, что держать в себе это дерьмо оказалось сложнее, чем она думала. Спустя пару месяцев, Рене продала свою квартиру, собрала вещи, выкинула все свои холсты с нарисованными голубыми глазами, кроме одного. Который она так и не отдала. Который все еще был лучший в ее коллекции. Из-за которого теплила надежду на появление Элисон. И улетела во Вьетнам. И не потому что она бежала от проблем как Рейнольдс, но в Лос-Анджелесе ее больше ничего не держало. Ни одна чертова душа. И это было таким напоминанием об Элисон, что Рене была на грани убийства себя, путем удушья. Потому что присутствие Элисон Рейнольдс душило, но не до того, чтобы задохнуться от этого. (Это потому что ее больше нет в жизни людей. Потому что она больше н ходит на благотворительные мероприятия, ни с кем не пьет вино и не сплетничает с Рене. – Так говорила себе сама Рене Уокер) Во Вьетнаме было хорошо. Свои правила, своя личная свобода. Это было приятнее, чем та навязанность в США. Когда если ты выглядишь хоть каплю отлично от моды, то ты сразу нишевый и фрик. Вьетнам в феврале был хорошим. Приятным, таким же как Лос-Анджелес, поэтому Рене быстро привыкла к погоде. Она наклонилась над столиком с фруктами. Солнце уже садилось, но люди так и не расходились, пытаясь закупиться побольше. Уокер улыбнулась смотря на это и покачала головой в добром жесте. Она выбрала те фрукты которые хотела, ожидала свою очередь. Расплатившись за них, она пошла по длинным улицам, держась за бамбуковую шляпку, которую купила прямо приезду и очень любила. Это было напоминанием о новой жизни, о чистом листе. (На котором не было бы карандашом написано имя Элисон) А еще сегодня было 14 февраля и она собиралась сделать какой-нибудь торт, ради чего собственно и купила фрукты. Довольная, Рене погрузилась в мысли и не заметила, как столкнулась с кем-то. Ее праву руку откинула и как только она подняла глаза, то тут же замерла. Элисон Рейнольдс смотрела на нее большими, яркими, синими глазами, а подле нее, за руку держал Элисон, мужчина. Мужчина, который был в аэропорте, в тот роковой день. Элисон, как увидев призрака, сделала пару шагов назад, открыв рот, чтобы дышать им. Ее взгляд бегал от места к месту, не задерживаясь ни на чем. Мужчина, возле нее, казался взволнованным, но не сказал ни слова. Уокер просто уставилась на Элисон, вновь прокручивая то время. Снова, снова, снова…снова это прожить и Рене убьёт себя. – Вы знакомы? – Мужчина хриплым голосом спросил Элисон, но та молчала, все ещё переживая гипервентиляцию. – Элисон? – Мужчина уже нахмурился и смотрел то на Рене, то на нее. – Нет. Нет, мы не знакомы. Перепутала с кем-то. – Элисон, говорила слишком быстро и никто бы в ее ложь не поверил, но мужчина просто кивнул, пробурчал быстрое извинение за удар, и крепче сжав руку Элисон потянул ее прочь от Рене. Они затерялись в толпе, а Уокер хотелось побежать за ними и черт возьми, попросить объяснений. Она оглянулась вокруг и все занимались своими делами. Как будто ничего не произошло. Как будто светская львица и одна из популярных супермоделей не разгуливала во Вьетнаме с каким-то мужчиной, который был, видимо ей знаком. Как будто Элисон Рейнольдс не существовало вообще. Будто ничего и не произошло. Как будто Рене не задохнулась, от одного взгляда на эти голубые глаза, которые узнает из тысячи таких же. И из всех тысячи дней, встречала выпала именно на день Святого Валентина. В день всех влюблённых, у Рене было разбитое сердце, а у Элисон поглощающие чувство, которое пожирало ее, как она когда-то. Любовь и судьба жестоки. И иногда они решают, воткнуть в твое сердце нож-махайру, чем дать того, кто сможет вылечить все раны. Даже те, что уже давно зажили.