#Hollywood dream

– Как ты смотришь на то, чтобы прикоснуться ко мне…больше? Схватила Элисон руку Рене, когда та в очередной раз поправляла ее позу, держа за талию. Это, почему-то, напомнило Уокер тот самый танец. (Тот самый, который все изменил – осталось не высказано, за дверьми. Пристыженно) – Элисон... Я… – Чшш, – она закрыла рот Рене пальцем и постучала им по губам. – Разве я не блистательно до такой степени, что даже Вы ведетесь на мою красоту? – Рене сглотнула, но продолжала молчать. Элисон, хоть и стояла обнаженной, но напирала так, что у Рене почти активировался инстинкт «бей или беги» и она выбрала бы первый вариант. Элисон наклонилась и прошептала ей на ухо: – Разве я не лучше Афродиты? – А потом отошла от Рене на расстояние, все еще слишком близко к ней и медленно-медленно моргала, чтобы не упустить ни один оттенок который покрывал ее лицо. Уокер показалось это одновременно слишком. Слишком сильно. Желания, чувства, эмоции, которые слишком ее переполняли. Все это будто вырывалось из нее фонтаном и она не знала, что делать и как быть. А Элисон продолжала стоять перед ней, как будто знала исход с самого начала. Знала, то что Рене протянет к ней руку и сдастся в ее объятия. Уокер, не сдалась. Эти большие чувства слишком губили ее, заставляли пригнуться, будто на нее уронили валун, а она должна держать его на себе. Чувствовала так грязно себя, что ей хотелось взять мочалку и снова, снова, снова натирать все те места мылом, душистыми гелями и шампунями. – Элисон, нет, – помотала Рене головой, пытаясь смотреть куда угодно, только не на обнаженное тело. – Нет? – Нет. Пожалуйста, давай на сегодня закончим. Элисон выглядело озадаченной, но решила беспрекословно выполнить то что попросила сделать Рене. После этого случая все…ну ничего не изменилось. То самое напряжение витало в воздухе. Наэлектризованное и готовое в любой момент взорваться. И Элисон не изменилась. Она была все такой же напористой. Не принимавшей «нет». Рене с каждым разом все глубже погружалась в свои мысли. На каждом сеансе, пока рисовала кистью из колонки детали, небольшие родинки, мысли так и крутились вокруг «Как ты смотришь на то, чтобы прикоснуться ко мне…больше?». Что она думала? Она смотрела на эти губы через глянцевые журналы, и на многочисленных фотографиях в пабликах. Она всегда смотрела них, пока рисовала. И чувствовала себя отвратительно. Ее чувства всегда казались интимными вещами, очень личными и закрытыми под десятью замками, но Элисон разрушила всю защиту, как только произнесла те слова. Она произносила их так, словно исход очевиден. Словно, все те взгляды, которые Рене когда-то на не бросала, потому что каждый раз погружалась в прошлое, она замечала. Словно легкие прикосновения, от которых кололо в животе у Рене – знала, с самого начала, что это не случайно. И этого было столько. Столько мыслей кружили именно в этот момент, что хуже пчелиного роя. Хуже всего. Слишком напористо, слишком…слишком. Быть в гармонии с собой и смириться с прошлым и снова увидеть прошлое, которое ты не забыла, но думала «это слишком далеко, чтобы быть реальностью» – не одно и тоже. Бежать можно долго, думать, что все это так далеко, что не дотянуться. Но ощущать это? Ощущать, что ты можешь этому принадлежать? Именно о таком сюжете никто никогда не думает. А если думает, то это не больше мыслей, которые забываются после сна. Или остаются жить всю жизнь. Рене не была любительницей мечтать. Потому что жизнь сурова, и она это выучила еще в десять. Поэтому через семнадцать лет она не знала, кого это будет довериться. Довериться, той, которой доверилась слишком давно. Поэтому они продолжили существовать, делая вид что ничего такого не происходило. Все хорошо. Ничего не было, никто не видел. Но это были слишком инфантильные мысли. Конечно они обе знали свои желания. Постыдные. Развращенные. Которые пытаются скрыть. Элисон, хоть и оставалось той самоуверенной, напористой сукой. Но она казалось поникшей; напряженно держала осанку, выглядевшей так, будто не расслаблялась ни на минуту. Тот самый огонь, пыл в глазах, уменьшился, но не прекратил свое существование. Потому что Элисон Рейнольдс это чертов пожар. И она сжигает дома, леса, все что на ее пути попадается. Обычный день. Мазок за мазком. Шторы Рене еще не успела закрыть, когда Элисон уже стояла на пороге, готовая в любую секунду скинуть с себя сапоги на каблуках и встать на давнишнюю позицию. Они обменялись дежурными кивком и Элисон побрела за ширму, чтобы переодеться. – Ты не закрыла шторы. – Прикрикнула Элисон, пока стягивала с себя неудобные брюки. – Закат сегодня очень красивый. – Рене стояла возле своего заготовленного места, но взгляд ее был прикован к ярко-розовому закату. Такой красивый. И даже напоминающий чем-то их отношения. Яркие, розовые. Рене, наверное, часами могла стоять и смотреть на это закат. В нем была тот самый магнит, который был в Элисон. – Рене? – Позвала Элисон и Уокер сразу обернулась на ее голос. Та стояла совершенно голая, как впрочем и всегда, но в этот раз, малиновый закат освещал ее. Она была наполовину в темноте и все те места, на которые нельзя опускать взгляд освещались предательскими лучами заходившего солнца. Рене зависла, потому что просто не могла не смотреть на Элисон. На место между ног, на ореолы сосков, которые были наполовину скрыты под тенью. Лицо Элисон полностью скрывалось и сливалось с темным освещением на фоне, из-за чего казалось, что здесь стоит человек с половиной груди и полностью голый. И Рене почти передернуло от этого, но Элисон начала движение. И она пошла в ее сторону. Она встала на против нее, возвышаясь на 3 дюйма. Смотрела, прямо в глаза, выпячивая свои сиськи, тыча ими в лицо Рене. Но все еще молчала. Только по лисьему смотрела нее. А еще с каким-то блеском и небольшой ухмылкой. – Чего ты хочешь? – Прошептала Рене. – Тебя, – босые ноги шлепали по ламинату. Она смотрела на Рене еще более увереннее чем раньше. Чем когда-либо. Уокер смотрела ей в лицо и даже если она пыталась ее запугать то это ни капли не было страшно. Это было сексуально. До ужаса боялась это признать все время Рене. И ноги подкашиваются все еще от того, что она признала это. Все то, что чувствовала. Не просто осознала. А сказала сама себе в голове. Осознала все свои бредовые мысли и идеи. Все свои глупые до ужаса мысли. Грязные, тяжкие. Как сигаретный дым для астматика. – Рене. – Элисон приподняла ее подбородок. – Элисон. – И это звучало, что-то сродне между выдохом и облегчением. – Позволь мне поцеловать тебя. Губы Рене неосознанно приоткрылись и она судорожно брала воздух носом. Пыталась дышать, дышать, дышать… – Да. И в эту же секунду губы Элисон накрыли ее. Она сминала их так, что Рене не поспевала за ней, хватая куски воздуха, между тем, чтобы угнаться за мягкой, розовой кожей. Во время их поцелуя Элисон подошла ближе, прижимаясь к рубашке Уокер. Рене схватила ее за плечи, чтобы удержаться. Чтобы удержать ее. Чтобы удержать себя. Потому что в этот момент она не хотела бежать. Она отстранилась для воздуха, но ее губы снова поймала Элисон, которая размашисто ее поцеловала и покрыло слюной часть подбородка, пока опускалась до шеи. Она выцеловывала ее всю. Оставляла засосы, причмокивала. Будто это был ее любимый десерт. – Пошли…пошли ко мне в комнату. Элисон, с громким звуком оторвалась от шеи, которая вся блестела в слюне. – Боже, заткнись. – Она снова накрыла губы Рене своими. Они пожирали друг друга, сося язык, как новый клитор. Губы мазали везде, где только можно. По щекам, по подбородку, по носу и везде-везде, куда доставал чертов язык Элисон. Потому что Элисон Рейнольдс видимо поставила задачу сожрать и одновременно с этим отодрать Рене во всю. (Она не была против, ни на каплю) Руки Элисон мяли грудь через ткань синтетики, какой-то грязной рубашки, которая была вся в пятнах, но в этот раз Рейнольдс было так все равно, на то как одета Рене. Потому что ей она нужна голая. Она разрывает эти пуговицы к чертям, ведь, она, черт возьми, купит Рене еще сто таких рубашек, но потрахается с ней прямо сейчас. С голой Рене. Обнаженной. Рене подхватывает ее руки и массирует грудь, целуя ее губы снова. Снова, снова. Элисон опускается ниже. По подбородку, шеи, ключицам на которых она оставляет засосы. Всасывает кожу, кусает её. Заставляет багроветь. Она целует одну из груди, смотря ей прямо в глаза, а Рене прикрывает тыльной стороной ладони рот. Стыдно до красноты, но так приятно. – Не останавливайся, – она сказала шепотом, тихо. Думая, что Элисон не услышит, но та конечно же это услышала. Она сосет сосок, облизывая его со всех сторон, крутит пальцами другой, пока рука Рене тянется между ее ног и делает круговые движения прямо по клитору. Элисон прикусывает язык от неожиданности. Судорожно выдохнув, снова целует Рене, засовывая ей в штаны руку. Она кружит возле входа, надарчивая ей, пока та делает тоже самое. Поцелуи с каждым разом становятся все скомканее, грязнее. Со всей слюной, которая уже застыла на подбородках, а какая то просто в уголке губ. – Я могу вставить палец? – Прямо в губы спросила Рейнольдс, перед тем как их прикусила Рене и оттянула большую губу, а потом засосала ее. – У тебя есть смазка? – Спрашиваешь, – усмехнулась Элисон и оторвалась от распухших губ. Она чмокнула ее и достала руку из штанов. Фольгированный пакетик со смазкой показался в ее руке, когда она вышла из ширмы. – Так ты спланировала все это? – Насмешливо спросила Рене, смотря на пакетик. – Нет, это обычные вещи в сумочке у леди. Никогда не знаешь, для чего пригодится. – Элисон улыбнулась. Она разорвала пакетик и смазала свои пальцы, подходя ближе к Рене. – Готова? – Прошептала она. – Да, – выдохнула Уокер. Нежно обводя клитор, она прошлась дальше него, во вход и аккуратно начала вводить один палец. Он поглощал ее, пока не вошла полностью. – Черт возьми, – выругалась Рене, сжав челюсть. – Стони, – шептала и шептала Элисон Рене. Пока Рене кайфовала от пальца в своей вагине. – Боже мой. – Рене запрокинула голову, держась прямо за плечи Рейнольдс, когда та стала быстро двигать пальцем туда-сюда, при этом еще и лаская ее клитор. Она захватила губы Элисон, с прерывистыми чмоками, где они просто гнались за губами друг друга, а не чем-то глубоким и проникновенным. Рене опустила заново руку к вагине Элисон и начала ей надрачивать, круговыми движениями вокруг клитора. Элисон одобрительно промычала, хватая воздух ртом и постанывая. – Ты сводишь меня с ум-, – не успела она закончить, как ее губы уже подхватили, на новые соревнования и порцию ахуенной стимуляции в том, чтобы губы Элисон Рейнольдс оказались пухлыми. И даже если они уже пухлые. – Ты пиздец какая мокрая. – Брови Рене сложились домиком, пока Элисон вводила второй палец, лаская грудь своим языком. Небольшие стоны вырвались из нее. Она вырвала из вагины Элисон пальцы и впилась ногтями в ее спину, готовая с минуту на минуту упасть на пол. Она дышала через рот, с прерывистыми вздохами и тягучими стонами. – Быстрее! – Судорожно дергались ноги Уокер, а гримасы менялись сами за собой, пока она не получила самый приятный оргазм в жизни. – Это кошмар. – Ты хотела сказать – ахуеть? – Дада. Да. Это…было нечто, – она все еще стояла в раскорячку, держась за Элисон как за спасательный круг, пока из нее капала смазка. – Мм, ещё бы ты не могла быть недовольной. – Подула на челку Рене, чтобы охладить ее разгоряченное тело. – Элисон? – Ну, смотря если ты готова на второй подход – то пожалуйста. – Рене схватила Элисон за шею и словно совершив еще один трюк дип, перевернула ее, чтобы та была ниже Рене. Рейнольдс, с растерянным взглядом, услышала слова Рене и хищно улыбнулась. И точно ждал второй раунд. Возможно, даже третий. Прямо на полу мастерской, потому что губы Элисон были важнее, чем удобства собственной кровати. Это произошло спустя месяц из встречи и договора на конфиденциальность. После месяца убойных сплетен, кофе, иногда чая, от перенапряжения. И посиделок на балконе. И оно продолжилось спустя месяц. Они рисовали, а потом трахались. Элисон стояла обнаженная, а Рене прикусывала губу, как только опускалась рисовать ниже пупка. А Элисон еле заметно улыбалась, почти что, расплывалась в улыбке, но продолжала держать лицо. Что конечно, она умела делать. Они целовались. Элисон целовала ее в щеку перед уходом, с громким «Муаа». А Рене мягко ей улыбалась и махала на прощание. А потом они встречались и Рене крутила ее по полу, чтобы сотворить в буквальном смысле головокружительный поцелуй. Они целовались на перерывах. Во время того, когда Рере поправляла Элисон. Целовались, стоя на балконе, когда их омывал ни на каплю холодный ветер Лос-Анджелеса. Поцелуи стали привычкой. Той самой рутиной, которая была впервые приятна. То, чего хотелось делать всегда-всегда-всегда. Чтобы заходить в это одинокое место и думать только о том, где были слышны характерные чмоканья и «муааа». И квартира с каждым разом все больше оживала. Она перестала ощущаться, как что-то должное или слишком меланхоличное, место, где хочется слушать грустную музыку, подумать о жизни и спросить «почему я еще жив?». Дышать стало будто легче. И Элисон вдыхала жизнь не только в мастерскую. Они настолько перешли грань, что теперь Элисон засыпала в кровати Рене. А Рене просыпался с Элисон под боком. Как когда-то она мечтала. Элисон потягивалась, лежа на ее груди и крутила на пальце свою блондинистую прядь. Она выглядела впервые расслаблено. За все годы. За все десятилетия, которые прошли. Рене ощутила, как она научилась заново дышать и глотками пыталась им надышаться. Они просыпались медленно, вставали, делали утреннюю рутину. В первый раз это было неловко, в десятый – как обычная жизнь. Распорядок дня, который никто н собирался нарушать. Потому что было до ужаса приятно просыпаться с кем-то под боком. Они готовили вместе, разговаривали и проводили вместе больше времени чем нужно, пока Элисон не выбегала из квартиры Рене и вечером возвращалась, для картины. Только они не всегда занимались картиной, но Рене все равно на это. Пока это Элисон, ничего не будет идти как нужно. Да и какая разница, как идёт, когда все хорошо. – Рене, – как ласковая кошка, она потерлась о плечо Уокер и закрепила руки в замок на талии, пока та готовила им утренний кофе. Рене промычала, убирая упаковку с Green Mountain Coffee. – Так, что у тебя спрятано под тем самым бархатом Барбадосская вишня ? Руки Рене резко застыли над кружкой. – Я не хочу об этом говорить. – Почему же? – Элисон. Элисон закатила глаза, даже не обращая внимание, на то что сердце Рене на какое-то время перестало биться. – Что, Рене? Что ты скрываешь? – Прошептала на прямо на ухо, убирая разноцветную прядку за него же. Множество мурашек покрыли Уокер. – Это слишком личное. Пожалуйста, Элис, – она тяжело помешала обе кружки, пытаясь двигаться в объятиях Рейнольдс. Элисон промолчала. После этого разговора, больше тема не поднималась. Они продолжали заниматься любовью. Рене мяла ноги Элисон, а та рассказывала, что ее менеджер недоволен тем, куда то уезжает постоянно. Рассказала, что у нее скоро показ. Журналисты недовольны. Новые парфюмы отстой. Сплетни про нее – дерьмо и минус нулевая ступень в никчемности таких людей. И то что менджер – сука. Рене кивала на каждое сказанное предложение, пытаясь как то уловить суть, но витала в мыслях о том самом разговоре. Вроде ничего такого. И сколько они были знакомы. Сколько вечеров провели, пока пили горячие напитки. Иногда слегка алкогольные. Сколько занимались сексом. Сколько любили друг-друга. И это не стоит с тем, что происходит. Но Рене никак не могла выкинуть из головы это. – Рене, ты меня слушаешь? – Выдернула ногу Элисон, поставив ее на край дивана. – Да. Рейнольдс подняла бровь вверх, осматривая полностью Уокер. Которая конечно выглядела так, будто ни капли не слушала. (Но она старалась) Элисон встала с противоположной стороны дивана и подошла к Рене. – Ии…что же тебя так гложет? – Мысли. Полу-моргнув, Рейнольдс уселась на Уокер верхом. – Хочешь, помогу отвлечься? И не дожидаясь ответа, пожирала душу и тело Рене. И так происходило из раза в раз. Рене ощущала себя мужчиной, которого Дженнифер Чек сжирала. К концу подходило время картины. Теперь Элисон не нужно было долгими и мучительными часами стоят на одном месте. Тебе ее поход к ней –добровольное решение. И иногда Рене надеялась,что не благотворительность. Потому что, чем больше проходило времени, тем раньше уходила Элисон, даже не понежась с ней в полной мере (учитывая, убитый режим Рене) и тем позже она приходила. Радостная, с улыбкой до ушей. Иногда немного пьяная. Но это была жизнь Элисон. Тем более, что они с ней никогда не обговаривали свои отношения. Было ли это отношениями? Было или есть? Она её укладывала, а сама сидела на своей половине кровати и смотрела в окно. Долго и мучительно, пыталась выискивать созвездия и ответы на свои вопросы. Иногда дискутировала сама с собой. Иногда сердце побеждало быстрее, чем рациональная часть мозга. Побеждала так, что рациональная часть была в нокауте. Только подняться она в принципе не могла. И хотя рой пчел продолжал жужжать, только уже в голове, вместо тех приятно-неприятных чувств в животе. Теперь это ощущалось как тянущая, как при тошноте, чувство. И предвкушение, чего-то…плохого. Другого. Страшного. Того, к чему Рене была не готова. И наверное никогда не будет готова. Сколько бы не пытался осваивать виды борьбы, Сколько бы не выучил стихов И прочитал книжек Сколько бы не преиграл людей в спорах, Любовь никогда не победить.