Метал на языке

Ме. Фе. Дрон. Один из самых популярных и доступных наркотиков двадцать первого века. Дешевизна в производстве сладко откликалась кошелькам наркоманов — купить эту конфетку мог любой желающий, цена вопроса была каких-то тридцать долларов. Однако от сладкого портятся зубы, кожа, загрязняется кровь и повышается холестерин. Хорошо, что наркотики от подобного далеки. Они гораздо хуже. Хисын подрагивающими руками разворачивал изоленту, чтобы ни в коем случае не повредить зип-пакет и драгоценные крупицы наслаждения не рассыпались попусту. Белоснежный вид порошка завораживал, и Хисын словно мог исполнить свою детскую мечту — вдоволь наесться снегом и уснуть в нем блаженным сном, раскинув руки и ноги в стороны на манер морской звезды. Нос уже чесался от предвкушения, постоянно хотелось чихать, последние несколько дней даже сосудосуживающие капли не помогали справится с зудом где-то глубоко в носу. Неужели уже сжег слизистую? Он юзал не так много! И не так часто. Да и вообще, он почти играет. Прекратит, когда захочет. Сейчас же Хисын делал свой собственный сугроб на кухоньке съемной студии где-то на окраине города, — в районе, куда даже менты особо не совались, лишь бы не лишиться зубов, денег, а то и жизни. Хисын не знал, почему ему было совсем не страшно здесь жить, ведь еще года два назад он не выходил на улицу после восьми часов вечера, чтобы не нарваться на жутких и вонючих наркоманов. От мысли об этом он рассмеялся, но тут же испуганно закрыл рот — из-за колебания воздуха ровная дорожка чуть развеялась по столу. — Купил? — хрипло донеслось позади. — Угу, — буркнул Хисын, кропотливо восстанавливая сломанное. Хорошо, что хотя бы этому можно вернуть прежний облик. — Люблю, когда ты угощаешь, — довольным котом потянулся Рики, и, привычно вытерев нос ладонью, взял свою карту. — Не так быстро, — шлепнул его по руке старший, отчего парень зашипел как змея. — Опять жопу мыть? — Нет, зачем? Отсосешь. Рики одобрительно замычал и послушно опустился на колени. Хисын, уже предвкушая слюнявый минет перевел взгляд вниз и невольно застыл. Рики был маленьким. По юношески миловидное лицо, не до конца развитая мускулатура, еще не совсем оформившееся мужское тело — все в нем выдавало подростка, да, может, на пару лет старше, но явно не больше двадцати. Шмыгающий нос приковывал взгляд, и невольно цеплялся на отчетливый химический ожог над губой. Глаза горели чем-то безумным, и Хисын отчетливо знал, из-за чего. Мелкому было всего шестнадцать, еще вся жизнь впереди — нужно было окончить школу, поступить в институт, устроиться на работу, путешествовать, встретить свою любовь и наконец стать счастливым. По-настоящему. Без искусственного флера наркоты и удушающего наслаждения мефедрона, не в этой обоссаной квартире, где даже собаки жить не будут. Не должен он сейчас послушным щеночком стоять перед взрослым дядькой, готовый отдать свое нежное тело за дозу. В нетерпении облизывать губы и подрагивающим носом предвкушать боль и последующий кайф от мефедроновой муки. Хисын, не отдавая себе отчет, что он делает, внезапно нагнулся к нему, обхватил затылок и впился в губы остервенелым поцелуем. Рики застыл, позволяя хену делать с ним все, что тот задумал, но его ошарашенный взгляд можно было ощутить кожей. Юноша застыл испуганным кроликом перед удавом, который от голода начал душить свою жертву, чтобы после оставить лишь обглоданные кости. Хисын вылизывал чужой рот, словно пытался запомнить все до мельчайших подробностей. Изучить изнутри. С громким звуком отстранившись, Хисын прохрипел: — Уходи. Выражение шока быстро сменилось паникой. — Что? Почему? Я могу глотнуть сегодня, это не проблема, я… Ники застыл на полуслове, увидев кристально чистые слезы в глазах хена. — Пожалуйста, уйди. Я не хочу, чтобы эта дрянь сломала еще и тебя. — О чем ты! Мы отлично жили эти полгода, мы… — Рики, очнись, — Хисын повысил голос, из-за чего Рики испуганно замолк. — Мы в Богом забытом притоне, ебемся в приходе и блюем на отходах, получая пиздюлей от местных алкашей и барыг. Ты этого хочешь? Ради этого ты бросил школу? Разве именно это делает тебя счастливым? Непонимание в глазах Рики внезапно сменилось осознанием. И он, с ядовитой улыбкой на губах, уточнил: — Хен, ты несешь хуйню. Внутривенно ебнул? Хисын закрыл лицо руками и завыл, словно раненый зверь. Рики не слышит его — сейчас зависимость в разы громче его голоса. Однако он не отступит. Не сегодня. — Уйди. Вернись к маме и ложись в рехаб. — Только с тобой. Хисын застыл, не понимая, ему послышалось, или Рики, действительно,… — Пойдем со мной. Встанем на ноги, перестанем колоться и начнем жизнь заново. Я не хочу этого без тебя. А Хисын почти поверил.        — Лис, — прошипел старший, жестко взяв Рики за подбородок.        — Как понял? — расплылся в улыбке мелкий, даже не пытаясь отрицать.        — Твой нос подаргивал как у кролика, учуявшего морковку, а зрачки стали столь велики, что я на мгновение увидел полнолуние в твоих глазах. Ты бы сейчас снюхал весь грамм в одно лицо и валялся с передозом у моих ног.        — Не самое плохое времяпрепровождение, знаешь?        Хисын прикрыл глаза и отпустил Рики, от чего тот сломанной куклой упал на пол.        — Грамм это дохуя. Запомни.        Рики довольно улыбнулся. Все же сегодня он выиграл — хен поделится. Не выгонит. Отсыпет наслаждения и позволит пускать слюни на его бедра. Неважно, во время отсоса или во время прихода, когда по привычке будет звать маму и плакаться старшему в колени.        — Дай лезвие.        Рики неодобрительно поджал губы, но послушно встал и принес требуемое. Старенькое лезвие бритвы, местами ржавое, оно совсем не вселяло надежды на что-то хорошее. Совсем.        Особенно, когда Хисын залпом снюхал толстую дорожку рядом валяющейся купюрой, чуть придавил крылья носа для более яркого прихода и тут же закатал штанину, чтобы привычно сильно полоснуть по бедру. В это раз получилось почти с хирургической точностью — параллельный порез рассек кожу в несколько слоев, из-за чего теплая кровь потекла по бедру вниз, унося вместе с собой боль и отчаяние, что он слабак, а вместо этого одаривая нежным чувством тепла, защиты и заботы. Ведь если он причинит себе боль первым, другие сделать этого уже не смогут. Они не успели. Хисыну нравилось тонуть в собственной ванне крови.        Он тонул сам, и уверенно топил другого.        А тот даже не собирался хвататься за соломинку — грохнулся на колени и с упоением начал вылизывать алые струи, растворяя на языке металлический сладкий привкус от теплой крови его хена.        Не выдерживая пытки, что Рики зверем зализывает ему рану, от чего ощущение теплой жидкости совсем пропало, оставляя вместо себя пустоту, он полоснул рядом в разы сильнее и уже вдоль. Кровь потекла гораздо обильнее, собираясь в густые ручейки и пачкая пол под ногами. Закатанные глаза мешали в деталях разглядеть, что происходит у него между ног, но обостренные в тысячи раз ощущения дарили уют, тепло и нежность, о которых можно было лишь мечтать.        Если бы он знал, что будет испытывать нечто подобное, он бы…        Судорога вырвала его из неги и заставила завыть от боли, наобум с силой воткнув лезвие на добрый сантиметр в жалкую икру.        — Хен! — заорал Рики от страха, когда осознал, что произошло.        Железяка жутко торчала из ноги, кровь хлестала, словно разлитое вино.        — Вытащи, — прохрипели сверху.        Младший послушно попытался достать лезвие, однако руки лишь резались о метал, никак не помогая вытянуть его из ноги. И тогда Рики отчаянно схватился за него зубами, вырывая все вместе с куском ноги.        Рики сплюнул лезвие, затем кровь. Раз, другой, третий. Было сложно сказать где чья — парень сильно порезал себе язык, десна и ощутимо разрезал нижнюю губу. Рот горел от боли, и Рики завыл, некрасиво булькая алой теплой жидкостью.        Хисын почти кончил от вида Рики в крови. Его крови. Это он с ним сделал — от и до Рики был чистым холстом, который Хисын лично испачкал своей гнилью. Не найдется и сантиметра его тела, чего не касалось бы хоть что-то Хисына — слюна, пот, сперма, кровь, рвота.        Слизав чужую дорожку со стола, Хисын с силой просунул свой язык в шипящего и извивающегося от боли Рики. Тот задергался пуще прежнего — потревоженные во время поцелуя губы и язык горели адским пламенем, но Хисын отлично тушил его холодком порошка. Младший замедлился, а затем и вовсе обмяк в чужих руках.        Хисын подхватил его тело и аккуратно уложил на диван, укладывая голову на подушку.        Закатанные глаза и блаженно растянутые губы не оставили ему и шанса — он расстегнул штаны, приспустил боксеры и судорожно начал надрачивать колом стоящий член — порезы и собственная кровь всегда будоражили его до белых пятен перед глазами. Раны Рики, которые произошли исключительно по его вине, заставляли гулко глотать воздух и давиться собственной слюной, настолько это было хорошо. Запрокинутая голова, гортанный стон и белесые струи семени, которые Хисын спускал четко на окровавленное лицо младшего. Хисын заставил себя смотреть на это во все глаза — как белое смешивается с красным, образуя невероятную смесь цветов и вкусов — словно ваниль и клубника встретились для чужого наслаждения. И Хисын его испробовал. Все. Без остатка.        Слизал смешанные семя и кровь, не забывая покрывать уже очищенные участки кожи поцелуями.        Все-таки погорячился он, когда хотел отправить Рики домой. Не подумал.        Оставшиеся несколько щепоток пыли Хисын вылизал языком прямо из пакетика, чтобы хоть ненадолго продлить эту разрушающую нутро эйфорию и запечатлеть ее до мельчайших подробностей. На смертном одре он вспомнит свой тернистый путь удовольствия и по памяти пройдет его снова.