Новый дом
8 февраля 2026 г., 22:44
Р.А.Б 06.04.1995
«Некогда делать записи и рисунки. Голова пуста. Готовлюсь к посвящению. Ничего не ощущаю по этому поводу… Рано или поздно это должно было случиться. Мама будет гордиться, это радует. Может быть мы даже устроим праздничный ужин в честь этого, не знаю. Просто все так ждут этого, наверно, я тоже должен быть рад. Всё-таки я шёл к этому столько лет…
Ладно, вернусь сюда позже. Мне пора идти.»
***
Молодой человек с болезненно бледной кожей захлопнул дневник, словно в попытке прищемить собственные мысли; сухие руки судорожно вжали потертую кожаную обложку под жестковатую льняную подушку. После служения он уберёт его в более безопасное место, - щель, которую он выдолбил под плинтусом в дальнем углу, а пока остаётся лишь молиться о том, что ничьи чужие руки не полезли к его кровати. Обыски… формально они прекратились много лет назад, когда Пророчество скрепило его статус. Но страх, вскормленный в детстве - каждодневными вторжениями в его ничтожные детские владения, проверкой карманов, перетряхиванием постельного белья - этот страх жил в нем до сих пор. Он понимал, разумом понимал, что он уже не тот мальчик, за чистотой чьих помыслов надо ревностно следить, что он — Регулус Блэк, Священное Дитя, сосуд божественной воли. Но тело не верило. Тело вздрагивало от любого шороха за дверью. Сейчас не было времени погружаться в размышления. Он опаздывал на утреннее служение. Его, конечно, не упрекнули бы – кто посмеет? Однако четкий распорядок дня был для Регулуса привычкой, и малейшее отклонение выбивало его из колеи. Странно и непривычно было теперь и это почтительное расстояние, которое держали вокруг него все, включая старейшин. Он повзрослел, и к нему относились как к привилегированному члену общины. И в прежние времена его почитали как благословленного ребенка, воплощение божественной силы на земле, однако суровых методов воспитания не смягчал даже нынешний привилегированный статус. Его благословили, но не баловали; избрали, но ломали. Пророчество спасло его от участи… другого ребенка. И за это он был им благодарен. Регулус знал, что у него в запасе ещё есть немного времени, именно поэтому он шёл нерасторопно, наслаждаясь утренним туманом. Прохладный ветер обдувал лицо, от чего глаза слезились - хотелось зажмуриться. Пахло сырой землей; на улице было спокойно. Ни души. Даже животных их местного хозяйства слышно не было. Возможно, он просто слишком глубоко ушёл в себя, в это странное состояние «пропадания», когда сознание отключалось, оставляя лишь пустую оболочку. После таких моментов в памяти оставался лишь чёрный провал, настораживающий и пугающий. Рэг и не заметил, как его собственные ноги привели его к пункту назначения. Массивные дубовые двери часовни возвышались над ним, темные, испещренные глубокими трещинами, словно морщинами. Он быстро оглянулся вокруг, чтобы оценить обстановку. Всё ещё тихо. Спокойно. Вот бы никто и никогда не нарушал его спокойствие. Вдох-выдох. Шаг. Он надавил на тяжёлую деревянную дверь, звук скрипа которой в детстве заставлял его трястись от волнения. От одного лишь звука у него холодело в животе. Это прекратилось в декабре 1985-го. После того декабря многое прекратилось. Регулус ненавидел зиму.***
Сознание возвращалось к Джеймсу Поттеру обрывками, через толщину свинцовой боли. Он помнил, как просыпался ночью, чтобы выпить воды. Голова раскалывалась на части, рот был сухим, как пепел, и пить хотелось страшно. Он дал себе строгий, невероятно искренний обет больше никогда не прикасаться к алкоголю. Может, вообще завязать? — пробежала мысль, но утонула в волне очередного забвения, так и не выбравшись на берег яви. Яркий свет. Вспышка. Звук тормозов. Он резко дернулся, пытаясь вскочить, и со всей силы ударился головой о что-то твердое и холодное прямо над собой. В глазах потемнело от новой, тупой боли. Пятнадцать секунд оглушительного безмыслия ушло на то, чтобы понять: он сидит, сгорбившись, в тесном, темном пространстве. Запах бензина, пыли, резины. Багажник. Машины. Его спину и шею сводила ноющая судорога. Погодите… как это произошло? Ещё несколько часов назад Джеймс точно был дома. Он помнил это. От этого контраста на него нахлынула настоящая паника – в кровь ударил адреналин, и сердцебиение участилось. — Мам… пап… вы тут? — голос Джеймса звучал чужим, словно он не разговаривал годами. - Это совсем не смешно… Он замолк, затаив дыхание. Снаружи доносились голоса. — Не тревожьтесь, миссис и мистер Поттер. Мы позаботимся о нём. Через несколько месяцев он вернётся к вам обновленным, чистым. Нашим общим трудом. Это был незнакомый для Джеймса голос. Мужчина говорил спокойно, и его тон обманчиво внушал доверие. — Ох, вы и представить не можете, как мы благодарны! – это был срывающийся, истеричный голос матери. - Мы совсем растерялись, когда он… начал говорить этот грязный ужас про мужчин. Последние слова были произнесены шепотом, с заиканием – она будто боялась, что их может услышать кто-то лишний. Словно признавалась в чем-то заразном. — Нам пора. Мы доверяем вам. Думаю, все сказано. Джеймс старался собраться с мыслями, но получалось у него из рук вон плохо – да руки и те потряхивало. Он ничего не понимал. Замок багажной двери щелкнул, и лицо Джеймса обдало прохладой; на дворе стояла ночь, и казалось, будто то была самая темная ночь, какую он когда-либо заставал – на улице не светило ни единого фонаря. Звезд тоже видно не было. Где они? Сохатого тут подхватили под руки – двое крупных безликих мужчин не церемонясь выдернули его наружу и поставили на подрагивающие ноги. Его убьют? - Кто вы? Что происходит?! – взгляд метался с одного лица к другому, но черт было не различить. Он был абсолютно дезориентирован. Ответа на его вопросы не последовало, и тогда Джеймс принялся вырываться: он с силой дернулся вперед, но попытка побега была пресечена быстро и болезненно – левую его руку завели за спину и с силой сжали. - Джеймс, это для твоего блага – раздался из-за спины голос матери. Джеймс попытался было повернуться, найти ее глазами, но и этого ему толком сделать не дали. Вместо сердечных прощаний его стремительно поволокли вперед, все дальше уводя от машины - Они помогут тебе осознать… Ты вернешься чистым. Ты поймешь нас… - голос Юфимии растворялся в полночном холоде. - Это необходимо, Джеймс. Чтобы ты мог жить в обществе. – отец обернулся, но глаза его смотрели куда-то мимо, поверх головы сына. - Что…? Нет, подожди. Какой истине?! – его собственный крик расходился волнами, звучал бешено и зверски. - Вы что, оставляете меня с ними?! Где мы вообще?! – Джеймс ощущал, как бешено бьётся его сердце. Ему всё это ужасно не нравилось. Боже, пусть это будет сон – самый чудовищный, самый страшный кошмар, от которого он вот-вот проснется… - Где мы?! Где?! Его ведут убивать. - Мама! Папа! Не надо! Остановите их! Отчаянный крик разносился дальше и утопал в пробивающейся кромке горизонта. Родители не ответили ему. Они молча развернулись и направились к машине, и Джеймс слышал, как безразлично спокойно гравий шуршал под их обувью. - Нет… - Джеймс рывком выскочил из державших его рук, упал на колени и метнулся назад, спотыкаясь и отталкиваясь от пыльной земли руками, как загнанное животное. – Позвоните Сириусу! Отец остановился в ту же секунду, повернул голову, и лицо его исказило глубочайшее отвращение, такое, какое он всегда выказывал, чтобы пристыдить сына. Мать всхлипнула, ее маленькая фигурка сжалась под тяжелой отцовской рукой. Джеймс тут же осел, ему показалось, будто он сказал самую нелепую на свете вещь – и стало по-детски страшно, что наказание последует именно за эту глупую просьбу. - Для тебя он мертв. И ты для него теперь тоже. Джеймс со злостью плюнул в его ботинок и задрал голову выше, но взгляд напротив оставался чужим, бесстрастным. Родители сели в машину. Дверь захлопнулась с глухим звуком, двигатель заурчал. Двое неизвестных вновь оказались подле Джеймса – тот выл, проклинал, скидывал с себя их руки. Семейная машина медленно развернулась и поплыла по дороге, скрываясь в серой дымке утра. В немыслимой панике Джеймс сбил с ног одного из своих сторожей – оставьте его в покое, оставьте его… Джеймс отчаянно кричал, пока в горле ни осталось ничего, кроме хрипа, пока не выдохлись все силы, все слова, вся надежда. Его швырнули на землю, и он почувствовал, как по затылку разливается теплотой тупая боль. В двадцать шесть лет он снова стал потерявшимся, брошенным ребенком. Остаток пути стерся в сплошное пятно забвения. Он существовал где-то между явью и забытьем, не в силах осознать реальность происходящего. Мир за окном машины, куда его погрузили, мелькал сюрреалистичными картинками: бесконечные поля, чахлый лес, въездные ворота с неприметной вывеской со смазанными буквами. Больно. Ему было ужасно страшно, и весь путь до поселения он был где-то не здесь, явно не в этой реальности. Сознание вернулось к нему с новой, ошеломляющей силой, когда его вытолкнули на центральную площадь. Территория была огромной: ряды одинаковых деревянных домов, ферма, суровые, аскетичные здания с высокими узкими окнами, несколько крупных церквей. И было главное строение. Джеймс так решил: напротив площади, на которую его вывели, возвышалось массивное, трехэтажное строение с остроконечной крышей и железным крестом на шпиле. Люди вокруг выглядели так же странно, как и это место. Их была толпа – мужчины, женщины, даже дети. Все они были одеты примерно одинаково, в мешковатые одежды светлых тонов: женщины в платьях-рубахах, с длинными волосами, заплетенными в тугие косы; мужчины в простых рубахах и брюках. То ли Джеймс ещё не совсем ясно мыслил, то ли они все правда сливались в одно большое пятно. Только эмоции на их лицах позволяли различать в них отдельных людей. На лицах толпы читалось жадное, приглушенное возбуждение, смешанное с благочестивым осуждением. Они выглядели заинтересованными и явно перешёптывались между собой. В этот момент Джеймс почувствовал себя очень некомфортно, даже не животным в клетке, а чем-то худшим – препарируемым экспонатом, грехом, выставленным на всеобщее обозрение. Его тошнило. Тихий ропот смолк разом, будто по команде. Толпа замерла, выстроившись почти в воинские шеренги, когда из того самого «главного здания» вышло четверо пожилых мужчин. Их внешний вид отличался от остальных: на них были ниспадающие складками белые одеяния-мантии, расшитые золотыми крестами. Священники. Да, вот кого они напомнили Джеймсу - Инквизиторов. За их спинами, почти полностью скрытый, маячил еще один силуэт – невысокий, хрупкий. — Братья и сестры во Христе! – голос центрального старца, того, что шел впереди, был звенящим и неприятным. – Мы собраны здесь по велению свыше. Сегодня утром божественная воля даровала нам новую заблудшую душу, отравленную мирской скверной. С этого дня мы возьмем на себя труд – очистить ее, вернуть в лоно истины. Джеймс мысленно сделал пометку, что, наверное, он глава здесь. Пока старик вел речи, Джеймс таращился по сторонам, абсолютно не вникая в смысл его речей; куда интереснее ему было визуально изучать всё, что происходит вокруг. Его взгляд скользил по острым шпилям, по тусклым окнам. Он искал хоть намек на выход, на понимание, на проблеск здравого смысла. — Но все мы знаем традиции. Так как священное дитя наше скоро должно будет взойти к небесному, первое благословение души падшей – есть честь и долг Того, Кто несет в себе Свет. С этими словами линия «священников» расступилась медленно, торжественно, обнажая загадочную тень позади. Джеймс Поттер готов был поклясться, что в этот момент задержал дыхание. К нему шел юноша. Медленно, словно плыл над землей. Глаза его были опущены в простую деревянную миску, которую он держал в руках. Кожа – алебастровая, почти мертвенно-бледная, казалась тонкой, и под ней едва-едва проступали голубые тени вен. Черные волны волос обрамляли лицо хрупкой красоты. В нем не было ничего от грубой физической силы или земного здоровья. То была красота иконы, за которой угадывалось что-то непостижимо вечное. Если это и было «Священное Дитя», то Джеймс верил, о, он верил – божество могло носить этот облик. Такая красота не могла родиться от человека; она была высечена из мрамора, и в мраморе была заточена печаль и смиренное молчание. Наконец расстояние между ними сократилось, юноша остановился перед ним. Джеймс ощущал, как его руки всё ещё сжимали здоровяки в такой же белой одежде, как у всех; он обратил на эту деталь своё внимание только сейчас. Красавец не смотрел на него. Его ресницы, густые и темные, лежали на щеках, как мокрые от дождя перья. Он опустил длинные пальцы в миску, и они мгновенно окрасились в багрово-красный цвет. Кровь. Поттер ощутил рвотный позыв от этого зрелища, но виду не подал. Он всю жизнь боялся крови, и спазм сжимал его горло. Но отвести взгляд он не мог. И тогда юноша поднял голову. Его светлые серо-зелёные зрачки встретились с карими глазами Джеймса. Самый прекрасный взгляд, который он когда-либо видел. Самый пустой – тоже. Джеймс замер без движения, внимательно наблюдая за «божеством» перед ним. Он не дёрнулся даже тогда, когда скользкая рука коснулась его лба. Палец двигался по его коже, выводил сложные, извилистые узоры – на лбу, на щеках, на веках. Тихий, монотонный шепот юноши лился ему навстречу, латинские слова были четко различимы, но никак не укладывались в голове Джеймса единой молитвой. Джеймс чувствовал, как кровь медленно стекает по вискам, холодными и липкими каплями застревая в ресницах. Запахи смешивались в тошнотворный коктейль. Когда ритуал подошел к концу, их глаза встретились вновь и сцепились. На тридцать неприлично долгих секунд мир сузился до этих глаз. Абсолютно спокоен. В бездонности этого взгляда Джеймс Поттер увидел конец всего, что знал о себе. Здесь не будет места его остроумию, его дерзости, его прежней жизни. Здесь его растопчут, переплавят и вылепят заново по чужому лекалу. И этот прекрасный, ледяной юноша был лишь первым, самым изощренным орудием его уничтожения. Он точно сошёл с ума. Всё оборвалось так же резко, как и началось. Незнакомец отстранился и поспешил вернуться к месту, где стоял ранее, и вновь исчез за белыми мантиями. А Джеймс Поттер, с лицом, расписанным кровавыми знаками, позволил мысли, которая въедалась в него с момента пробуждения, оформиться в беспросветную истину. Он в ловушке.
