Wolf in sheep’s clothing

      Следующие несколько часов Поттер будет вспоминать с изжогой. Складывалось впечатление, будто все самые сильные обиды, разочарования и страхи, герметично упакованные куда подальше, просто искали трещину в броне, момент, чтобы выйти наружу – и вот, момент настал.       Застал. Врасплох.       За проявление эмоций здесь он огребал по полной программе. «Здесь» уже не было особняком в Челси. «Здесь» было грязным помещением, пустым сараем с прорехами в досках стен, куда его кинули, как сбитую на дороге шавку. Джеймс – не дурак, быстро сообразил, что к чему в этом Богом забытом месте. Правила были просты, как прост бывает удар кулаком: никаких эмоций – ни злости, ни слез. Лицо – маска. Никаких чувств. Чувства – слабость. Слабость – ошибка. А ошибки должно исправлять.       Никаких мыслей. Ведь у мысли нет дна, а у слов нет предела.       Слова здесь тоже не любили.       На путь истинный наставляли так же просто.       Лишний звук?       Удар.       Попытка вырваться?       Удар.       Спустя неясно какой промежуток времени после «посвящения» – час ли, два – Джеймс уже не соображал и был окончательно дезориентирован. Время растеклось, превратилось в густую, липкую субстанцию, которую отмеряли только удары и периоды оглушающей, болезненной тишины. Сознание пыталось уцепиться за обрывки: холодный пол под щекой, запах пыли и собственного пота. От побоев глаза заплыли кровью – полопались капилляры. Каждый вздох отдавался тупым ударом в рёбра. В общем, мужчины здесь были сильными. Джеймсу подумалось сквозь туман, что при желании покалечить его могли и те двое вербовщиков, что доставили бедолагу в это место. Однако не стали портить ему лицо сразу, решив, видимо, не шокировать «принимающую сторону». Десерт оставили на потом.       Теперь же, видимо, его настолько сильно ударяли по лицу, что казалось, будто хотели силой выбить из него всю дурь. Будто это поможет. «Наивные», – думал парень. Правильно, конечно, они хотят послушного. С послушным легче, и ведь как раз за это родители заплатили этим людям приличную сумму – в этом он был уверен. Запугать – самый лёгкий и древний способ заставить человека повиноваться. Сломать. Разбить на кучу мелких осколков, которые они будут собирать заново, пытаясь вылепить из этого сырья нового человека. Наследника.       Джеймс извивался и пытался сопротивляться крепким рукам своих надзирателей, за что получал с каждой попыткой всё сильнее, от чего боль из жгучей превращалась в пульсирующую. В самом центре этого ада, под слоями страха, боли и унижения, зажглась одна крохотная, раскалённая точка. Джеймс чётко, с какой–то животной ясностью, решил: он не сломается. Никогда и ни за что. Они могут сломать ему рёбра, выбить зубы, оставить шрамы. Но ту часть, которая кричала «нет», которая ненавидела этот мир условностей, они не достанут. Он её запрячет так глубоко, что они сломают лопаты, пытаясь докопаться.       Родители уже однажды пытались растоптать его, и что из этого вышло? Правильно, ничего хорошего, но и своего они не добились и не добьются. Конечно, он не лучшим способом справлялся со своими проблемами – алкоголь, беспорядочные связи, побег в громкую музыку. Но хоть что–то. Выжил же – значит, и сейчас выживет.       Ох, как же он был наивен, сравнивая такие вещи между собой.       Сохатый вспоминал, как ноги подкашивались и как больно идти, когда к нему пришли снова, подхватили под руки. Мужчины подгоняли его, несмотря на нанесенные травмы, а если Джеймс просто не мог идти быстрее, это расценивалось за непослушание.       За непослушание полагался кнут – не пряник. К моменту, как Джеймса привели внутрь хлипкого деревянного дома и открыли ему дверь в его новую комнату, у Поттера перед глазами уже была одна пелена, и всё тело горело от спазмов. Ему казалось, что на теле не осталось живого места. Этому свидетельствовала окровавленная одежда, которая противным холодом прилипла к коже.       Как только хватка ослабла, он без сил осел на грязный пол комнаты. Доски в некоторых местах уже были подгнившие и отвратительно скрипели; тут явно очень долго никто не жил. Джеймса не смущали его хоромы: он лёг всем телом навзничь и добровольно вдыхал пыль. Вот–вот и он отключится. Ему хотелось рвать на себе одежду, разбить что–то в этом проклятом помещении или может разбить лицо одному из этих мужчин, всё ещё стоявших в дверях. Но у него не было сил. Он мог только злиться у себя в голове и судорожно издавать звуки задыхавшегося.       Джеймс услышал за своей спиной неразборчивые разговоры людей, после всхлипнула дверь, щелкнул замок. Его оставили в покое. Наконец–то. Поттеру хотелось разрыдаться навзрыд, зарыться лицом в мягкую перьевую подушку и прокричаться в неё, но он всё ещё лежал на этом блядском полу и не мог пошевелиться. Он уже ненавидел каждый сантиметр этой дыры, хотя даже рассмотреть её толком не мог. Не было очков.       Он ждал, что сейчас хлынет привычная волна – ярости, крика, того самого «эмоционального саботажа», который всегда был его щитом и мечом. Но вместо привычного выброса гнева из него вытекло лишь жалкое подобие сопротивления: мокрые, горячие дорожки слёз, бессильно пробивавшиеся сквозь слой грязи и запёкшейся крови на лице.       Они текли по рассечённой брови, смешивались с алым, и эта смесь, солёно–медная, затекала в уголки губ, в разбитую губу. От этой жидкости щёки щипало невыносимо, будто слёзы были не водой, а кислотой. Джеймсу показалось это до неприличия ироничным – даже такие базовые, животные проявления горя здесь, в этой коробке, вызывали не только моральное, но и отчётливое физическое страдание. Всё здесь было заточено на боль. Даже собственное тело стало союзником пытки.       Он лежал на спине и наблюдал, как в воздухе летает пыль.       Слёзы кончились так же внезапно, как и начались. Наступила пустота. Не спокойствие, а истощение настолько глубокое, что даже мыслей не осталось.       С этими мыслями – вернее, с этим отсутствием мыслей – он и вырубился.       Сон не принес облегчения.              

***

             Джеймс попытался открыть глаза. Свет пробивался сквозь пожелтевший тюль маленького окна, которое напоминало ему тюремное. Он никогда не видел, какие окна в тюрьме, но представлял их примерно такими же. Всё его тело ломило, и он чувствовал, что если попытается встать, то развалится. Однако сознание постепенно начало возвращаться к нему, и он, к своему огромному удивлению, обнаружил, что лежит не на твёрдом полу, а на заправленной белыми простынями постели.       Джеймс сделал попытку подняться на локтях. Движение вызвало резкую, отточенную боль в левой стороне грудной клетки – вздыхать было болезненно. Ко всему прочему, глухо пульсировал отбитый бок.       С трудом, превозмогая волну тошноты от боли, ему удалось сесть. Он наконец осмотрелся вокруг, насколько зрение позволяло ему: это точно всё ещё была та самая комната, в которой он «уснул» на полу, но как он оказался в кровати, Джеймс не помнил. Загадка. Тут взгляд парня метнулся к своим рукам. Они были… перевязаны? Аккуратно, стерильными бинтами. На ссадинах и разбитых костяшках – свежие пластыри с антисептической пропиткой.       Через секунду, сорвав с себя грубое одеяло, он обнаружил, что лежит в одном нижнем белье, и все его раны подверглись попытке «лечения», пока он был без сознания. На рёбрах – тугая, но грамотно наложенная повязка. Синяки были смазаны охлаждающей мазью без запаха. Это была работа рук, знающих свое дело.               «Точно извращенцы. Сначала калечат, потом лечат», – подумал про себя Джеймс и недовольно покачал головой. У него возникло желание поскорее покинуть помещение, в котором пахло затхлостью.       Поттер попытался встать с кровати. Ему удалось сделать это только с большим усилием, упираясь рукой в шаткую прикроватную тумбу. Поднявшись, его нечеткий взгляд упал на дубовый стул в углу комнаты. На нём лежала стопка какой–то белой льняной ткани и записка сверху.       Джеймс медленно, как старик, подошёл к стулу и взял в руки сначала белое бельё – записку отложил в сторону. В тканевом свертке его ждал комплект одежды – тот самый, что он видел вчера на мужчинах с площади. Грубый лён, простой крой, без карманов, без швов. Без намека на «отличность».       «Теперь он тоже сольётся со всеми ими. – подумалось Джеймсу – Как же они пытаются уничтожить любую индивидуальность человека!»        Сохатый возмущённо фыркнул, но от одежды не отказался. Ходить голым перед кучей незнакомцев казалось… Впрочем, не такой уж и плохой идеей. Звучит как хороший план для бунта. В институте они постоянно творили шалости вместе с Лунатиком и Бродягой. Как–то раз они устроили «день свободной формы», появившись на практическом занятии по литературе в ярких боксёрских шортах. Джеймс всегда был инициатором проделок, а Сириус – его главным соратником и исполнителем. Римус обычно старался стоять в стороне и наблюдать, хотя нередко подкидывал им самые изощрённые, почти гениальные идеи с невозмутимым видом. Им нравилось отрываться и быть в центре внимания, чувствовать себя непобедимыми. Они пользовались популярностью, и этот адреналин казался тогда нескончаемым удовольствием, лекарством от скуки предопределённой жизни.       Но время идёт, они меняются, и сейчас уже ничего не будет как прежде. Всё же Джеймса волновал вопрос: куда делся тот самый эгоцентричный, всегда уверенный в своей неотразимости король университетских тусовок – Сохатый? Может, он просто спрятался, загнанный в самый дальний угол сознания под тяжёлой маской скучного взрослого, наследника, неудачника? Вполне возможно. Это надо будет проверить. Позже. Когда выживет.       Во время своего мозгового штурма он успел натянуть только брюки – и то кое как, терпя боль. Теперь перерыв – перевести дыхание. Джеймс взял в руки ту самую странную записку, поднес поближе – и внутри похолодело от тревоги.       «Доброе утро. Ты жив. Поздравляю. Отправляю тебе наши одеяния. Одежда чистая. Сегодня тебе проведут осмотр твоего нового жилища. Утром к тебе постучится рыжеволосая девушка. Её зовут Лили. Впусти её, она покажет всё тут. Удачи.»       Р.А.Б       Сердце Джеймса заколотилось в неверии. Он всмотрелся усерднее – почерк казался до боли знакомым, те же выведенные буквы, тот же странный наклон влево… Так писал его…       Тук–тук–тук.       Теперь заколотилась и дверь.       Джеймс тут же забыл прочитанное – его внимание было обращено далеко не к содержанию. Стук повторился.       За те короткие секунды, пока он преодолевал путь к входной двери, он успел подумать о том, что был бы не против увидеть на пороге того самого бледнокожего незнакомца. Эти зелёные глаза…       Джеймс потянул на себя облупившуюся ручку и приложил усилие, чтобы отворить скрипевшую дверь полностью – та застряла в пороге и никак не хотела открываться. Он надеялся, что пришли не по его голову. От воспоминаний о минувшем дне по спине пробежали мурашки. Жуть. По сравнению со вчерашним «штурмом» пока что всё шло спокойно и достаточно невинно, что, если честно, не вселяло доверия.       Перед ним стояла девушка невысокого роста с огненно–рыжими волосами, заплетёнными в косы. Всё её лицо было усыпано веснушками, и Джеймс мгновенно подумал о том, что она похожа на припекающее летнее солнце. Она стояла близко, смотрела ему в глаза – и тут же абсолютно очаровательно расплылась в улыбке. Невольно парень улыбнулся ей в ответ. Иначе было невозможно: он никогда не видел настолько заразительного счастья на лице у человека.       Джеймс прищурился. Её глаза тоже были зелёными, как у юного «божества», отличался лишь оттенок. У юноши, проводившего ритуал, глаза были тусклыми и напоминали Сохатому туманный лес: загадочный, манящий. Этот же зеленый был куда более прямолинейным – ярким, напоминавшим свежескошенную траву.       – Доброе утро, новоприбывшая душа. Прости, что беспокою тебя, но меня попросили показать тебе всё здесь и рассказать про наши правила. Надеюсь, тебя предупредили…       – Да… Доброе утро.              Девушка была миловидна, говорила тихим, но внятным голосом, и слушать ее было приятно. Джеймс опустил голову и посмотрел на кусок бумаги, что сжимал в кулаке.       – Я Джеймс.       – Тебе стоит одеться, Джеймс.       – О, господи… Точно… Точно. Погоди секунду. Извини.       Смущаться было странно – вообще испытывать что–то помимо сопротивления было странно, и лицо Джеймса залилось пунцовой краской. Он почувствовал себя глупо, почти мальчишкой – его перебинтованные ушибы казались ему теперь чем–то постыдным.       Неловко натянув рубаху, Джеймс прижал смятую записку к резинке своих брюк, так, чтобы она не упала – оставлять листок здесь не хотелось. Он вернется к нему позже.       Снаружи его все так же терпеливо ждали.       – Так намного лучше – девушка явно подшучивала. Джеймс был обескуражен – член закрытой общины – и, всей видимости, религиозной – шутит с ним, как со старым другом…?       – Да…правда лучше. Что ж?       Девушка кивнула и направилась прямо по коридору, ведя всё ещё немного шокированного «новобранца» за собой. Тот шел медленно, прихрамывая. Его не торопили.       – А ты Лили?       Незнакомка не обернулась, но Джеймс слышал улыбку в ее голосе.       – Рэг как всегда предусмотрителен.       – Рэг?       – Да, только не говори никому о том, что я его так называю. Даже ему. Он жутко раздражается и велит мне перестать.       – Конечно я не скажу ему, только вот я абсолютно не понимаю, о ком ты говоришь.       – Точно…вы еще не знакомы. Ничего, время еще будет. – девушка обернулась, чтобы подать Джеймсу руку – предстоял спуск по крутой лестнице.       – Я Лили Эванс, – взгляд ее метнулся по сторонам, она наклонила голову, как бы высматривая, что происходит там, внизу – Приятно познакомиться.       – Куда мы идем, Лили Эванс?       К тому моменту они уже вышли из хлипкого трёхэтажного дома и направились по улице вдоль абсолютно идентичных построек, покосившихся рядами. Воздух пах влажной землёй и дымом. Солнце уже начало пригревать, март радовал приятной, почти обманчивой погодой, хотя Джеймсу было немного грустно, что зима с её чистым, изолирующим холодом так быстро закончилась. Холод был честнее.       На свежем воздухе думалось легче. В голову поползли вопросы. Вопрос первый, навязчивый и пустой: как отсюда выбраться? Он не видел заборов, не видел охраны. Только эти бесконечные, кривые переулки и молчаливые окна. Но ощущение клетки было абсолютным, физическим, будто воздух сам по себе был густым и не выпускал наружу.       – Нет определённого места, которое я хочу тебе показать, – сказала Лили, её шаг был лёгким и уверенным по утоптанной грязной дороге. – Я просто веду тебя, а ты наблюдай. Например, это наш жилой район. Тут обитают прихожане. Семьи адептов и священников – в другом месте. У них выше статус; они своим вкладом заслужили больше комфорта. Это оправдано. Они – опора старейшин, их семьи уважаемы.       Её тон был ровным, почти назидательным, но в глазах Джеймс уловил тень чего–то – не то иронии, не то предостережения. Вопрос второй мысленно был обращён к ней: кто ты сама? Прихожанка? Адепт? Или что–то ещё?       – То есть у вас тут целая кастовая система? – спросил он, не удержавшись. Голос прозвучал резче, чем хотелось.       Лили бросила на него быстрый взгляд.       – Грубо говоря, да. Но при более высокопоставленных особах так не выражайся. Это им не понравится.       А что они сделают? Опять будут бить? Запрут? Или есть что–то хуже?       – Хорошо. И… кем по этой лестнице является твой Рэг? – рискнул он, намеренно используя уменьшительное имя. Это был плохой, ребяческий способ проверить границы.       Она резко остановилась, и на секунду её лицо стало маской ледяной тревоги.       – Тихо ты! – прошипела она, оглядываясь. – Я же просила. Какой же ты неугомонный. – Она нервно, почти инстинктивно отряхнула скромное платье от невидимых соринок. – Он скоро взойдёт к Небесному и станет главным среди посвящённых. Поэтому это прозвище – только между нами. Мне, простой прихожанке, нельзя так его называть. Меня… осудят.       В её голосе прозвучал знакомый страх.       – Хорошо, извини, – поспешно сказал Джеймс, чувствуя, как его ребро ноет от резкого движения. – А может, познакомишь? Ты ему доверяешь, а мне нужны здесь… безопасные контакты. Для таких, как я.       Фраза «для таких, как я» выскользнула сама собой. Каких таких? Мятежных? Геев? Не желающих подчиняться? Он и сам не знал. Он просто чувствовал себя чужаком, зверем в клетке, и инстинктивно искал себе подобного.        Лили резко остановилась и, спустя тягостные десять секунд, медленно повернулась к нему. Вся её лёгкость исчезла. Лицо было серьёзным, а зелёные глаза стали пронзительными, как лезвия. Джеймс инстинктивно сглотнул, ощущая, как по спине пробегает холодок. Он переступил какую–то невидимую грань.       – А ты смелый, Джеймс Поттер, – произнесла она тихо, почти беззвучно, прожигая его этим обжигающим взглядом.       Потом, так же внезапно, как и замерла, она расхохоталась. Звук был звонким, чистым и совершенно неуместным. Стало жутко.       – Не смотри так! Ты бы видел своё лицо! Клянусь, ты побледнел, а у тебя кожа–то смуглая! – Она давилась смехом, глядя на его абсолютно обескураженную физиономию.       Джеймс стоял, чувствуя себя полным идиотом. Почему–то в голову полезли мысли о ведьмах. Таких рыжих, смеющихся. В Англии 17 века в колдовство верили повсеместно, на всех уровнях общества – даже в самых образованных кругах: ярковолосых девушек и женщин обвиняли в истерии и поклонении дьяволу, пытали и топили в воде. Стало дискомфортно.       – Расслабься, – выдохнула она,– Я вас познакомлю. Вам всё равно пришлось бы встретиться. Что ж, раз так – пошли. Найдём его.       И, не дав ему опомниться, она резко свернула с основной дороги в узкий проход между домами и зашагала так стремительно, что Джеймсу пришлось, стиснув зубы от боли, почти бежать за ней, чтобы не отстать. Он прижал записку рукой.       Его мозг лихорадочно работал, пытаясь собрать пазл из обрывков. Откуда она знает его полное имя? Он не представлялся. И почему поведение ее, откровенный страх и внезапная истерика, так сильно выбивалось из шаблона «послушной прихожанки»? Она казалась парадоксом – живым и дышащим, и всё в ней – начиная от ярких волос и заканчивая выразительной улыбкой – шло вразрез с серым, приглушенным миром этого места. Она была светом, и Джеймс летел на этот свет, боясь обжечься.       И потом, что за «Рэг», чьё простонародное прозвище является опасной тайной?       Наконец, сводящий с ума вопрос: Что, чёрт возьми, здесь вообще происходит?!       Лили на него не смотрела – она уводила Джеймса все дальше, дальше. Вела в самое пекло. И самое страшное было то, что идти–то ему было больше некуда.       Они миновали ещё один ряд домов и вышли на пустырь, поросший жухлой прошлогодней травой. Впереди виднелось более массивное, каменное здание, похожее на старую амбарную постройку. Тишина вокруг стала ещё более гнетущей, нарушаемая только их шагами и тяжёлым дыханием Джеймса.       – Постой, – наконец вырвалось у него, и он остановился, опираясь рукой о холодную стену сарая. Боль в боку пылала. – Постой, Лили. Я должен понять. Что это за место? Где я, блять, нахожусь?       Она обернулась. Её лицо в тени здания казалось бледным, а глаза снова стали серьёзными.       – Ты хочешь официальное название? – спросила она, и её голос прозвучал устало. – Ты в Ордене Феникса.       Джеймс молчал, переваривая. Звучало… грандиозно. И абсурдно. Не «лагерь перевоспитания», не «частная клиника», а «Орден». Как из средневекового романа.       – Орден? – переспросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное недоумение, смешанное с новой, леденящей догадкой. – Что это значит? Секта?       Лили резко покачала головой, и снова в её движениях мелькнуло что–то похожее на страх.       – Не называй так. Никогда. Не здесь. Это мой дом. Община. Большая, древняя. Со своими законами, своей иерархией, своей… миссией.       – Миссией? – Джеймс заставил себя выпрямиться, превозмогая головокружение. – И какая же у вас миссия? Спасать заблудшие души вроде меня?       Она посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, будто решая, сколько можно сказать.       – Мы храним. Старые истины. И… да, – её голос стал тише, – мы даём пристанище тем, кто не вписывается в мир там, снаружи. Или кого тот мир вышвыривает. За все есть плата…       «Плату». Слово повисло в воздухе, тяжёлое и недвусмысленное. Плата его родителей была очевидна. А его собственная?       – Так это… убежище для богатых неудачников? – спросил он горько.       Лили пожала плечами, и в этом жесте была странная отстранённость.       – У каждого своя правда, Джеймс. Для кого–то – убежище. Для кого–то – тюрьма. Для кого–то – единственный шанс начать всё с чистого листа, по правилам, которые не менялись десятками лет. Орден – это система. А в системе можно выжить, если знаешь её законы. Или… - она прищурилась - если найдёшь способ их обойти.       …Когда люди вели охоту на ведьм, поговаривали, что те путали следы. Ходили кругами по лесу, оставляли ложные метки. Они знали лес так, как инквизиторы не знали свои молитвенники. Они читали узоры на коре и тайные тропы под папоротником.       – А ты? – не удержался он. – Ты здесь, чтобы выжить? Или чтобы… обходить?       Лили не ответила. Она лишь повернулась и ткнула подбородком в сторону каменного здания.       – Он там. Регулус. Иди. Дверь прямо. А я… мне нельзя дальше. Мой статус.       Она отступила на шаг, растворяясь в тени переулка, и снова стала загадкой.       И Джеймсу подумалось: ведьм сжигали не за колдовство. Их сжигали за то, что они знали дорогу сквозь лес, куда не ступала нога охотника.