Пламя на льду

Раздевалка опустела быстрее, чем Шон ожидал. Еще минуту назад здесь было тесно от тел, громко от голосов, влажно от пара, поднимающегося над мокрыми плечами. Кто-то хлопал друг друга по спине, разбирая моменты тренировки. Джейк громко ржал над чьей-то неудачной шуткой, кто-то спорил о тактике, и все это накладывалось друг на друга в привычный, почти уютный хаос. А потом — раз, и дверь захлопнулась за последним. Шум схлынул, как вода из ванны, оставив после себя только влажный след на плитке, брошенный чей-то недорасшнурованный конек и гул вентиляции — монотонный, убаюкивающий, бесконечный. Шон сидел на скамье, локти уперты в колени, полотенце тяжело свисало с шеи, впитывая остатки пота, который уже успел остыть на коже. Он не двигался. Даже не пытался. Пот оставлял неприятную липкость между лопатками, но сил сходить в душ не было. Не физических. Других. Он чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку. Будто кто-то взял и аккуратно, методично разобрал все внутренние механизмы, а потом собрал обратно — но неправильно, не в том порядке, перепутав шестеренки и пружины. И виноват в этом был не хоккей. Из-за него. Имя прозвучало в голове отчетливо, почти болезненно. Шон стиснул зубы. — Ты слишком рано входишь в контакт. Голос раздался неожиданно — тихий, ровный, без тени вопроса. Будто продолжение разговора, который уже шел у них в головах. Шон не поднял головы. Он смотрел на свои руки — костяшки пальцев сбиты, на правой запястье свежий синяк, расползающийся лиловой кляксой. Он сжал пальцы в кулак, наблюдая, как белеет кожа. — Ты слишком рано думаешь, что всё понял, — ответил он в пустоту. Тишина. Только вентиляция гудит. Потом — скрип лавки напротив. Слишком близко. Шон все-таки поднял взгляд. Эван сидел напротив. Без формы он выглядел иначе — старше, что ли. Хотя возраст у них одинаковый, это Шон знал точно. Но сейчас, в простой серой футболке, без всей этой защитной брони, Эван казался… более человеческим. Худее, чем на льду. Тоньше. Но плечи все равно держал прямо, как будто позвоночник ему заменили на стальной стержень еще в детстве. На ключице, там, где край футболки открывал шею, темнел свежий синяк. Длинный, с неровными краями. Шон узнал эту форму — угол борта. Тот самый момент, когда он влетел в стык, пытаясь оттеснить Эвана от шайбы. Он смотрел на этот синяк дольше, чем следовало. Невольно. Как завороженный. — Это от меня? — спросил Шон, прежде чем успел подумать, стоит ли это вообще озвучивать. Эван опустил взгляд на свою ключицу, будто только сейчас заметил повреждение. Будто это был не удар, а просто пылинка. — Если тебе станет легче — да. — Мне не станет. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Резкие. Честные. И это была правда. Ему не становилось легче. Ни от того, что он ударил. Ни от того, что ударили его. Ни от того, что он сидел сейчас напротив человека, которого ненавидел всеми фибрами души, и почему-то не мог заставить себя просто встать и уйти. Молчание повисло между ними тяжелое, вязкое, как патока. Неловкое — но не для обоих. Для него. Шон чувствовал, как эта тишина давит на грудную клетку, мешая дышать. За стеной кто-то смеялся — далеко, глухо. Вода в душевой перестала шуметь, и теперь было слышно только, как она капает: кап… кап… кап… — Ты играешь так, будто постоянно кому-то что-то доказываешь, — сказал Эван. Спокойно. Без оценки. Как врач, констатирующий симптомы. Шон дернул уголком рта. — А ты играешь так, будто уже всё доказал. Их взгляды встретились. Прямой. Без моргания. Без попытки отвести глаза первым. — Ты думаешь, мне легко? — голос Эвана стал ниже, потерял привычную стальную уверенность. В нем впервые проступило что-то живое. — Думаешь, потому что у меня фамилия и деньги, я просто скольжу по льду и выигрываю, не прикладывая усилий? Шон фыркнул — коротко, презрительно. — Не знаю. И не хочу знать. Но ты выглядишь так, будто никогда не падал. В прямом смысле. И в переносном. Что-то изменилось в лице Эвана. Почти незаметно. Шон, наверное, даже не уловил бы этого, если бы не смотрел так пристально. Это было похоже на микротрещину, которая вдруг побежала по идеально гладкому стеклу. Очень тонкую. Почти невидимую. Но она была. — Ошибаешься, — тихо сказал Эван. Два слова. Без объяснений. Без деталей. Но в них уместилось столько, что Шону вдруг стало нечем дышать. Он почувствовал, как внутри что-то дернулось. Не жалость — он никогда не позволял себе жалеть таких, как Эван Уитмор. Не сочувствие — это было бы лицемерием. Это было что-то другое. Интерес. Опасный. Липкий. Запретный. Шон резко встал, едва не задев плечом шкафчик. Коньки звякнули, сумка с глухим стуком упала на пол. — Мне надо проветриться. — Конечно, — ответил Эван. Коротко. Безэмоционально. Шон вышел, не оглядываясь. Он шел по длинному коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухой пульсацией. Руки сами нащупали в кармане куртки помятую пачку. Спасительный ритуал. То, что всегда помогало отключить голову. Дверь арены хлопнула за спиной, выпуская его в холод.

***

Снаружи было холоднее, чем он ожидал. Ночной воздух обжигал легкие, забирался под расстегнутую куртку, оседал ледяной коркой на разгоряченной коже. Шон глубоко вдохнул, чувствуя, как мороз прочищает голову, выметает из нее лишние мысли. Он достал сигарету, сунул в зубы, щелкнул зажигалкой. Пламя дернулось на ветру, но не погасло. Первая затяжка — глубокая, жадная. Дым наполнил легкие, смешиваясь с холодом, и на секунду стало легче. — Ты серьезно? — раздалось за спиной. Шон не обернулся. Он узнал этот голос — тихий, ровный, без тени насмешки. И это бесило больше, чем если бы Эван смеялся. — Тебя это волнует? — спросил Шон в пространство, глядя, как сизый дым растворяется в темноте. — Нет. Шон услышал шаги. Эван обошел его, остановился в нескольких метрах, сунув руки в карманы худи. Он выглядел совершенно спокойным — только дыхание чуть заметно парило в холодном воздухе. — Просто странно видеть, как человек, который хочет быть лучше, сам себя тормозит, — добавил он. Шон затянулся снова, нарочито медленно, демонстративно выпустил дым в сторону Эвана. — А мне странно видеть, как человек, который якобы не волнуется, идет за мной на улицу. В такой холод. Без причины. Тишина. Ветер лениво перебирал что-то невидимое в темноте. Где-то далеко проехала машина, фары на секунду выхватили из мрака мокрый асфальт. Дыхание обоих видимо в воздухе — два облачка пара, то сближающиеся, то расходящиеся. — Я не волнуюсь, — сказал Эван. Слишком ровно. Слишком быстро. — Тогда почему ты здесь? Эван не ответил сразу. Он смотрел. Внимательно, слишком внимательно. Его взгляд скользил — по лицу Шона, по пальцам, сжимающим сигарету, по губам, которые он только что отнял от фильтра. Задержался на шраме над правой бровью — старом, давнем, память о другой жизни, другом льде, другом ударе. Шон почувствовал этот взгляд каждой клеткой кожи. Физически. Как прикосновение. И внутри что-то неприятно сжалось. Пальцы дрогнули, и пепел упал на асфальт. — Не смотри на меня так, — выдохнул он. Резче, чем хотел. — Как? — Будто пытаешься понять. Эван шагнул ближе. Не касаясь. Между ними все еще было расстояние — метр, не меньше. Но пространство сжалось, стало плотным, почти осязаемым. Воздух между ними словно загустел. — А если пытаюсь? Сердце Шона ударилось о ребра. Один раз. Второй. Третий — быстрее, чаще. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком. — Я не загадка, — процедил Шон сквозь зубы. Голос прозвучал низко, хрипло — от мороза, от дыма, от всего сразу. — Я не головоломка, которую тебе нужно решить. Не проект. Не задача из твоего идеального списка. — Нет, — ответил Эван. Он не отводил взгляда. Не моргал. Смотрел прямо, и в этом взгляде не было ни вызова, ни превосходства. Было что-то другое, чему Шон отказывался подбирать название. — Ты бомба, — тихо сказал Эван. — Просто еще не решил, в кого хочешь взорваться. Эти слова задели глубже, чем любой силовой прием. Глубже, чем тот подкат в первом периоде. Глубже, чем падение на лед с выбитым из легких воздухом. Потому что это была правда. Неудобная, голая, беззащитная правда, которую Шон прятал даже от себя самого. Он всю жизнь был бомбой. Слишком громкий, слишком резкий, слишком много эмоций, которым не находилось выхода. Он взрывался на льду, взрывался в раздевалках, взрывался в отношениях с людьми. И каждый раз, собирая себя по осколкам, обещал, что в следующий раз сдержит удар. Но никогда не сдерживал. Шон усмехнулся. Криво. Натянуто. Уголки губ дернулись в пародии на улыбку. — Береги форму, Уитмор. Я могу и в тебя. Он хотел, чтобы это прозвучало как угроза. Как отмашка. Как «отстань от меня». Но голос предательски дрогнул, и вышло почти признание. На секунду между ними повисло напряжение — густое, электрическое. Никто не отступал. Никто не отводил взгляд. И в этой секунде, длиной в один удар сердца, Шон вдруг понял то, что отказывался признавать весь вечер. Проблема была не во льде. Не в тренировках. Не в конкуренции. Проблема была в том, что рядом с этим человеком он чувствовал слишком многое. Злость — да. Всегда. Острая, горячая, привычная. Интерес — да. Разъедающий, как кислота, от которого хотелось заглянуть глубже, узнать, сломать этот идеальный фасад. И что-то еще. То, что он отказывался называть даже мысленно. То, от чего хотелось бежать без оглядки. Шон резко отвел взгляд. Раздавил окурок о стену резким, слишком сильным движением, оставив на кирпиче черный след. — Увидимся на тренировке. — Не опаздывай, — тихо ответил Эван. Шон развернулся и пошел. Не оглядываясь. Не сбавляя шага. Он прошел мимо двери арены, свернул на дорожку, ведущую к парковке. В кармане завибрировал телефон — пропущенный звонок от матери, сообщение от агента. Он не ответил. Он шел, и холодный воздух обжигал легкие, и ветер трепал волосы, и мысли в голове метались, как шайба в овертайме. Но он знал. Знал, потому что чувствовал спиной. Эван все еще стоял там. Смотрел. Это было хуже любого удара. Потому что удар можно отдать. Можно принять. Можно упасть, подняться и ответить тем же. А взгляд — он остается. Проникает под кожу. Оседает где-то глубоко внутри, пускает корни. Шон дошел до машины, сел за руль, несколько минут просто сидел, глядя в темноту перед собой. Двигатель молчал. Обогрев не работал. Холод просачивался сквозь куртку, но он не чувствовал его. В голове крутилось одно слово. Имя. Эван. Он произнес его беззвучно, одними губами, и внутри что-то откликнулось — болезненно, остро. «Ты бомба. Просто еще не решил, в кого хочешь взорваться». Шон закрыл глаза. Прислонился затылком к подголовнику. Он знал, в кого. И это было самое страшное.

***

Он завел машину только через десять минут. Дорога до кампуса заняла еще пятнадцать — коротких, бесконечных. Светофоры сменяли друг друга, фары встречных машин размазывались в мокром асфальте. Шон вел автоматически, не замечая пути. В комнате общежития было темно и тихо. Сосед, кажется, еще не вернулся — или уже спал, вырубившись после тренировки. Шон не стал включать свет. Он сел на кровать, даже не сняв куртку, и уставился в стену. Перед глазами все еще стоял Эван. Его взгляд. Его голос. «Ты бомба». Шон с силой провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть это наваждение. Он ненавидел Эвана Уитмора. Ненавидел его идеальную осанку, его спокойствие, его долбаные шнурки, завязанные симметрично. Ненавидел то, как тот смотрит. Как говорит. Как молчит. Ненавидел то, что Эван каким-то непостижимым образом видел его насквозь. И ненавидел себя за то, что не мог перестать думать об этом. Шон достал телефон. Экран вспыхнул, осветив его лицо мертвенно-бледным светом. Тренировка завтра в шесть утра. Надо поспать хотя бы пару часов. Он отложил телефон. Посмотрел в потолок. В голове крутился один и тот же момент. Там, на улице. Эван шагнул ближе. Совсем чуть-чуть. Не касаясь. Но если бы он протянул руку… Шон резко сел, сбросив с себя это «если». Нет. Этого не будет. Он не позволит. Потому что Шон Каллаган не взрывается в людей, которые ему нужны. Он взрывается в тех, кто стоит на пути. А Эван Уитмор стоял на пути. Был препятствием. Соперником. Все остальное — лишнее. Шон лег, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Но сон не шел. В тишине комнаты, под мерный гул старого холодильника, он снова и снова прокручивал их разговор. Каждое слово. Каждую паузу. И перед внутренним взором вставал Эван. Стоящий на холоде. Руки в карманах. Пар изо рта. И этот взгляд. Шон сжал зубы до скрежета. Он не позволит. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое он старательно игнорировал уже много лет, маленький, предательский голос шептал: Слишком поздно. Ты уже позволил.

***

Утром Шон приехал на арену за сорок минут до тренировки. Он всегда так делал, когда нужно было перестать думать. Хоккей был лучшим лекарством от лишних мыслей. Лед не задавал вопросов. Лед не смотрел. Лед просто был — холодный, честный, принимающий. Он переоделся в пустой раздевалке, вышел на арену и сделал первый круг. Звук коньков, режущих лед. Ритмичный. Успокаивающий. Он гнал от себя все, что случилось вчера. Все разговоры. Все взгляды. Оставалось только движение. Через полчаса начали подтягиваться остальные. Гул голосов заполнил пространство, кто-то включил музыку, тренер свистнул, собирая команду. Шон не оглядывался. Он знал, что Эван здесь. Чувствовал его присутствие, как животное чувствует приближение хищника. Но он не смотрел. Потому что если посмотрит — все начнется заново. Тренировка прошла в обычном режиме. Упражнения на пас, на бросок, на взаимодействие в линии. Шон работал на пределе, может, даже жестче обычного. Несколько раз он специально входил в контакт жестче, чем требовалось, сбрасывая напряжение в силовые приемы. Эван не комментировал. Он просто делал свою работу. Пасы — идеальные. Позиция — безупречная. Ни одного лишнего движения. К концу тренировки Шон вымотался так, что едва держался на ногах. Но в голове наконец стало пусто. Он сидел в раздевалке, стягивая коньки, и чувствовал только усталость. — Сегодня нормально, — раздалось сбоку. Шон поднял голову. Эван стоял у своего шкафчика, спиной к нему, но Шон знал, что эти слова адресованы ему. — Комплимент? — хрипло спросил он. — Возможно. Шон хмыкнул. — Значит, прогресс. Эван не ответил. Но, проходя мимо к выходу, он на секунду остановился. Совсем на мгновение. И тихо, так, чтобы никто больше не услышал, произнес: — Сигареты все-таки тормозят реакцию. Подумай об этом. И вышел. Шон смотрел ему вслед. В груди снова запульсировало то самое, опасное, от чего он пытался убежать всю ночь. «Не волнуется, — подумал он. — Конечно». Он сжал в руке конек так, что побелели костяшки. Игра продолжается. И я все еще не знаю, кто кого преследует.